— Вы все одинаково тесно дружили друг с другом или у кого-то были свои предпочтения?

— Предпочтения? Ну, некоторые разговоры Мелли поддержать не могла. Она была единственной, у чьей семьи не было винодельни.

— Из-за этого её сторонились?

— Чушь! Она была одной из нас.

— Можно мне тоже задать вопрос? — вмешался Вагнер и, не дожидаясь разрешения, продолжил: — Ваша тётя кажется очень милой. Она живёт здесь?

— Да.

— Ваша мать умерла?

Вагнер спросил об этом непринуждённо, словно речь шла о погоде.

Гёрлиц пожал плечами.

— Не думаю.

Когда он и спустя несколько секунд не продолжил, Макс сказал:

— Не могли бы вы объяснить?

— Мой отец умер рано, мне тогда было пять. Рак. Поджелудочной железы. Я почти его не помню. Матери пришлось одновременно вести хозяйство и растить меня. Для неё это было тяжёлое время. Она наняла мастера-винодела, а сама работала с утра до ночи. Каким-то образом справилась. Но когда я вырос и смог взять винодельню на себя, она позвала сюда свою недавно разведённую сестру, чтобы та мне помогала, а вскоре всё бросила. Я не мог её за это осуждать. Она познакомилась с человеком из Чили и уехала вместе с ним в его страну. Несколько раз ещё выходила со мной на связь, а потом контакт оборвался.

— Печальная история, — заметил Вагнер.

— После этого вы пытались с ней связаться? — спросил Макс.

Гёрлиц покачал головой.

— Нет. Она ни с кем отсюда больше не общается. Даже с моей тётей.

— Ваша тётя — сестра матери?

— Да. Думаю, я слишком сильно напоминал матери о жизни, в которой у неё не было ничего, кроме круглосуточной работы. Наверное, она хотела наверстать потерянные годы. Я не в обиде.

Некоторое время все молчали, пока Макс не нарушил тишину:

— Насколько хорошо вы знали Джессику Майнингер?

— Джесси? Так же, как знаешь любого человека, живущего с тобой в одном посёлке. Мы почти не общались. Ужасно, что с ней произошло.

— Вы слышали и о том, в каком виде её нашли? — осторожно спросил Макс.

— Вы о винограде у неё во рту? Да, слышал.

Значит, о вырезанном языке Гёрлиц либо не знал, либо умалчивал.

— Как вы думаете, что это означает?

Гёрлиц нахмурился.

— Откуда мне знать? Это должны выяснить копы… то есть полицейские. Этот Цербах ведь строит из себя такого умника.

Он посмотрел на окна и пробормотал:

— Может быть, она нажила себе врага среди виноделов.

Макс быстро переглянулся с Вагнером.

— Среди виноделов?

— Да. Из-за винограда во рту.

— Но ягоды могли случайно остаться там после последнего сбора урожая, — возразил Вагнер. — Не думаю, что это обязательно прямо указывает на винодела.

Гёрлиц пожал плечами, снова посмотрел на окна и тихо произнёс:

— Может быть, она знала то, о чём ей нельзя было рассказывать.

Макс насторожился.

— Вы имеете в виду что-то конкретное?

Гёрлиц продолжал смотреть на белые занавески.

— Тогда что-то произошло. Какая-то тайна. — Он говорил тихо, словно сам с собой. — Перед исчезновением Пита все начали вести себя очень странно. Мы чувствовали: в посёлке что-то не так.

Он задумчиво посмотрел на Макса.

— Но никто об этом не говорил.

— Не понимаю. Если никто ничего не обсуждал, почему вы считаете, что существовала какая-то тайна?

— Потому что её чувствовали все. Вы не понимаете. Все внезапно изменились. Не только в нашей компании. Весь посёлок.

— И вы понятия не имеете, о чём…

Звонок смартфона прервал Макса. Звонила Яна.

— Можете приехать ко мне в пансион?

— Да, конечно, когда мы закончим…

— Нет, прямо сейчас, пожалуйста, — перебила его Яна.

В её голосе слышалось волнение.

— Почему?

— Здесь мать Петера Каутенбергера. Просто приезжайте.

Глава 20

ГЛАВА 20

— Нам нужно идти, — сказал Макс Вагнеру и поднялся. — Господин Гёрлиц, спасибо за помощь. Я хотел бы ещё раз зайти к вам, если вы не возражаете.

— Приходите. С вами я разговариваю охотнее, чем с этим типом из Кобленца.

— Он наверняка тоже ещё раз к вам явится, — предположил Макс. — И будет нелишним рассказать ему всё, что вам известно. Он сотрудник уголовной полиции и ведёт расследование убийства Джессики. Вы должны помогать ему, чем сможете, чтобы это ужасное преступление было раскрыто.

Гёрлиц кивнул и тоже встал.

— Да-да, я уже всё ему рассказал.

Они попрощались с виноделом. Лишь когда сели в машину и оказались достаточно далеко, Вагнер спросил, что означал звонок и почему им пришлось так внезапно уйти.

— У Яны находится мать Петера Каутенбергера. Понятия не имею, что ей нужно, но Яна говорила взволнованно.

Когда вскоре они вошли в холл пансиона, где остановилась Яна Бросиус, женщина сидела на стуле возле окна и странно потухшим взглядом смотрела на стену. Казалось, она даже не заметила, что кто-то вошёл.