т каких-то тёмных сил, державших власть в этом странном — и, возможно, обречённом — городке. Амиго негромко обсудили пастора Ларри и то, как лучше к нему подобраться, раз уж столько лет назад им это не удалось — главным образом из-за кровожадного Уэйна Луиса Хорнфлая. Ребекке пришло в голову — да и как могло не прийти? — что похищение преподобного Тёрнбакла, или даже просто удержание его против воли ради того, чтобы до смерти его напугать и заставить сделать признания, повредит её образу милой девушки по соседству и, возможно, даже серьёзно скажется на её карьере. Но Эрни был её другом, а если такие фильмы, как «На пляже», чему-то её и научили, так это тому, что дружба и любовь к своим друзьям важнее всего на свете — важнее славы, денег, общественного одобрения и даже судьбы мира. Они придумали план. Это был не идеальный план, который наверняка привёл бы к успеху. На деле он был безрассудным. Любая схема, выношенная при столь отчаянных обстоятельствах, неизбежно оказывалась в той или иной степени безрассудной. Им оставалось признать риск, принять его и ринуться вперёд с безоглядной решимостью. Пока Бобби высчитывал чаевые для Габриэллы, Спенсер сидел, сосредоточенно приоткрыв рот и раскладывая их безрассудный замысел в ряд мысленных образов, а Ребекка влажными салфетками приводила в порядок свою тарелку и приборы. Она успела сделать это наполовину, когда её телефон проиграл три такта заставки из «Врагов». Ребекка взглянула на определитель номера и сообщила своим амиго: — Это Хорнфлай. Она знала, что должна испугаться, и она испугалась . После всех этих лет Уэйн Луис Хорнфлай стоял у неё перед глазами так отчётливо, словно она видела его во плоти ещё вчера: его жестокое лицо, оранжевые глаза с зелёными прожилками и зелёные зубы. В этом внезапно всплывшем воспоминании далёкого мгновения он держал за волосы отрубленную голову. Хотя эта голова принадлежала мужчине лет тридцати пяти, пухлые щёки и гладкая кожа делали её похожей на голову мальчика из церковного хора — мальчика, совершившего серьёзную ошибку. Образ был так знаком, что Ребекка поняла: это момент из её прошлого, и очень скоро к ней вернётся ещё одно подавленное воспоминание. Тем самым мягким голосом телеведущего викторины, который так не вязался с внешностью убийцы, Хорнфлай сказал: — Тебе здесь не место, Ребекка Крейн. Голливуд ещё сильнее тебя развратил, и теперь ты в тысячу раз омерзительнее, чем была тогда, когда уже и без того внушала отвращение. Как ты посмела вернуться? Неужели ты наконец научилась ненавидеть себя так, как мы ненавидим тебя, как мы ненавидим весь род человеческий? Ты вернулась домой, чтобы умереть страшной смертью? Чтобы тебя убили? Чтобы… Ребекка перебила его: — Эй, по одному вопросу за раз, грубый урод. Я вернулась, чтобы помочь дорогому другу. Нет, себя я не ненавижу. Да, я не идеальна, но по сравнению с таким куском мусора, как ты, я просто блеск. Нет, я не вернулась умирать. И если ты собрался меня убить, лучше следи за своей задницей. Хорнфлай сказал: — Ты не смеешь говорить с нами в таком тоне. Мы этого не забудем. Мы не какой-нибудь там генотип пушистой вербочки, как кое-кто, кого я мог бы назвать. Мы истребим тебя и тебе подобных. — Дай мне минутку, я сейчас надену своё выражение перепуганной девочки. Ой, надо же, никак не налезает. — С тобой что-то не так. Что с тобой не так, сука? — О, как богато. Психопатический пошляк с IQ таракана думает, что что-то не так со мной . Ты и есть сука. Теперь он звучал как разъярённый ведущий телеигры. — Уэйн Луис Хорнфлай может раздавить тебя, как спелую виноградину между большим и указательным пальцем. — Господи, эта реплика была идиотской уже тогда, когда ты выдал её Бобби в пасторском доме двадцать лет назад. Не пиши себе текст сам, морда придурка. — Ты труп. — Я труп, да? Что-то не чувствую себя трупом. Слушай сюда, комок кошачьей мокроты. Держись от меня подальше, а не то я запихну тебе в жирную задницу шашку динамита. Она сбросила вызов. Её амиго уставились на неё. Бобби сидел с таким же отвисшим подбородком, как и Спенсер. Ни один, кажется, не мог вымолвить ни слова. — Простите, что вам пришлось это слышать, — сказала она. — Он меня просто из себя выводит. Бобби прокашлялся. — Что это было? — Она была в образе, — сказал Спенсер. — То есть ты была Хезер Эшмонт? — спросил Бобби. Прежде чем Ребекка успела ответить, Спенсер сказал: — Нет. Она с головой ушла в Ребекку Крейн — такую, какой мы её, кажется, ещё толком не видели. Телефон снова проиграл заставку из «Врагов». Ребекка убрала его в карман. — Пусть этот мерзавец попадает на голосовую почту. Смелости оставить сообщение у него всё равно не хватит. Супружеская пара за столиком посреди зала, ближайшим к кабинке амиго, в ужасе смотрела на неё. Когда Ребекка ответила им взглядом из серии «у вас ко мне какие-то проблемы?», оба опустили глаза к своим тарелкам и с удвоенным усердием заработали вилками. — Меня так задело потому, что у меня когда-то был агент примерно такого же типа, — объяснила Ребекка. — У тебя агентом был психопат-убийца? — спросил Бобби. — Да нет. Хуже. Мы готовы идти? Они пошли. Когда по дороге к выходу они проходили мимо Габриэллы Роккофино, Ребекка увидела, как та подмигнула Бобби, несмотря на уже намеченного Сальваторе Пассатемпо и шестерых детей, которых ещё только предстояло произвести на свет. 31 Пока амиго садятся в Genesis, к ним возвращается одно воспоминание В первый октябрь после того, как Ребекка стала одной из амиго, Мейпл-Гроув был затейливо украшен на весь месяц, предшествующий празднику. Улицы в пределах шести квадратных кварталов, которые из великодушия ещё можно было бы назвать «центром», были увешаны более чем полумиллионом оранжевых и красных огней. В каждой витрине либо выставлялась жутковатая диорама, либо на стекло водорастворимой краской были нанесены устрашающие сцены. Глаза, ухмылки и оскалы двух тысяч тыкв-фонарей пульсировали демоническим свечным светом. На некоторых крышах угрожающе подрагивали надувные пауки величиной с автомобиль. Автобус, стоявший на городской площади, был заселён жуткими манекенами, изображавшими мертвецов в пути; их гниющие лица скалились из окон, словно водитель не туда свернул, заблудился и упрямо отказывался это признать, пока все пассажиры на борту не состарились и не умерли. Десятки других манекенов — с топорами, засевшими в черепах, с внутренностями, вываливающимися из распоротых животов, или со змеиными головами, торчащими из пустых глазниц, — были расставлены в стратегически выбранных местах, чтобы гуляющие среди этого зрелища натыкались на них неожиданно. С деревьев на кладбище свисали повешенные манекены — дань истории Мейпл-Гроува. Перед домами стояли композиции с привидениями, вампирами и космическими пришельцами — многие из них двигались. А здание фермерского собрания превратили в громадный дом с привидениями, где платные посетители с криками пробирались через длинную череду ужасов, слишком натуралистичных для детей десяти лет и младше, хотя младенцев на руках впускали охотно, потому что считалось: чувства у них ещё настолько неразвиты, что увиденное не способно их травмировать. Хотя Месяц Рождества в Мейпл-Гроув привлекал тысячи туристов, Месяц Хэллоуина стал ещё более сильной приманкой. Таково было состояние нации. Вечером 31 октября, когда толпы были особенно велики, четверо амиго бродили среди этого зрелища, пили кровь, которая на деле была вишнёвой газировкой, ели мороженое с требухой, которое в действительности было ванильным мороженым с большим количеством красного пищевого красителя, и хот-доги. Продавец хот-догов удержался от соблазна придать своему товару отталкивающий вид. Зато на шее у него висело ожерелье из отрубленных пальцев, а табличка у лотка именовала его товар «мёртвыми псами». В воздухе стоял аромат карнавальной еды — картошки фри, начос, сахарной ваты, чуррос. Поскольку им нужно было поддерживать репутацию ботанов, амиго отказались от вычурных костюмов. Бобби надел бутафорскую стрелу, будто пронзившую ему голову. Спенсер, ещё не обзаведшийся своей фирменной шляпой-поркпай, водрузил на голову детскую шапочку с пропеллером. Эрни носил очки в роговой оправе с линзами-обманками, из-за которых глаза у него казались выпученными. Ребекка, одетая в свою обычную мешанину из вещей из комиссионки, выкрасила лицо не в белый, а в жабий зелёный цвет и носила с собой маленький веник — будто ведьма, которой вместо помела достался его эквивалент в классе малолитражек. В конце концов они пришли в парк Свободы, на пересечение Каннингем-авеню и Уинклер-стрит. Через дорогу, у здания суда, шесть танцоров были в чёрных трико и масках, на которых белым сияли изображения скелетов; они выступали перед стоячей публикой, которая смеялась и аплодировала, подтверждая тем самым прискорбную черту человеческой натуры — находить смерть ужасно смешной, пока речь идёт не о собственной. Сквозь деревья к центру парка редели огни дорожных фонарей; они вели к большому открытому павильону с ажурной решёткой понизу, а рифлёные колонны поддерживали его зубчатую крышу. В этом сооружении были эстрада и танцплощадка, которая в иные дни озарялась романтическим розовым светом, отражённым от моторизованных зеркальных шаров, отбрасывавших медленно вращающиеся алмазы света и круги вальсирующих теней. В ту ночь свет был жутковатого жёлто-зелёного оттенка, а тени, казалось, скакали, как существа со злыми намерениями. Парк давал устроителям множество мест, где можно было разместить пугающие сюрпризы вдоль мягко освещённых дорожек. В предыдущие вечера это развлечение пользовалось успехом. Но когда амиго собрались у входа со стороны Каннингем-авеню, парк казался пустынным, если не считать, возможно, какого-то движения у павильона. — Куда все делись? — удивился Эрни, проходя в распахнутые ворота. — Здесь что-то не так, — предупредил Бобби, следуя за ним. — Мне это не нравится, — сказал Спенсер, а Ребекка сказала: — Надо назвать это ночью и пойти домой, — когда они вслед за Эрни и Бобби вошли в парк Свободы. Слева и справа упыри, призраки, люди с козлиными черепами вместо голов и в