на него ещё и покушались птицы, поэтому Спенсер возил с собой маленький набор для чистки в кожаном футляре на молнии. Шляпа должна была быть безупречной, потому что это был не просто головной убор. Шляпа была логотипом его бренда в той же степени, в какой логотипом Apple Inc. служит яблоко с откушенным боком. Когда журнал America Art опубликовал пространную, полную восторгов статью о творчестве Спенсера, на обложку они поместили не одну из его картин, как делали обычно, а фотографию его шляпы-поркпай. Однако шляпа была для него не просто логотипом. Она значила для него куда больше. Он любил эту шляпу. И почему бы, собственно, нет? Его успешная карьера доказывала, что он чего-то стоит, но именно шляпа вместе со всем остальным его обликом делала невозможным назвать его человеком безликим. Ещё до того, как мать с отцом его бросили, они и тогда едва обращали на него внимание. Когда Спенсеру было девять, он подслушал разговор отца с соседом, по совместительству собутыльником. Отец сказал: «Мне иногда кажется, что этот мальчишка с Марса. У его матери яркая личность — так все говорят, — да и я, чёрт побери, по-своему человек колоритный, а вот Спенсер яркий примерно как очищенная репа. Он сливается со стенами. По три-четыре дня проходит, а я забываю, что он вообще живёт с нами». Что ж, если когда-то это и было правдой, теперь те времена миновали. Все вынуждены были признать: человек, который постоянно носит шляпу-поркпай и на улице, и в помещении, который не снимает её ни за едой, ни занимаясь любовью, — человек эксцентричный. А эксцентричность — пожалуй, главное мерило личности. Эксцентричных людей замечают, ей-богу. Они не сливаются со стенами. У безликих людей фотографии их шляп не печатают на обложке национального журнала. Для Спенсера его знаменитая шляпа была не менее важна, чем то, что он мультимиллионер. Он только что вернул шляпе её полное великолепие, но ещё не успел надеть её на голову, когда возвращённое воспоминание, уже разделённое между Бобби и Ребеккой, стало и его воспоминанием тоже. Минусом этого было чувство страха и вторжения: кто-то вторгся к нему в разум. Плюсом — удобство такого обмена: за предстоящим завтраком Бобби уже не пришлось бы подробно рассказывать амиго про Уэйна Луиса Хорнфлая, а то пока бы они, затаив дыхание, слушали, их еда успела бы остыть. Когда видение прошлого рассеялось, Спенсер поднялся из-за стола, надел шляпу, посмотрел на себя в зеркальных дверцах шкафа и поправил её. Он открыл дверь номера 212 и вышел на галерею второго этажа мотеля ровно в ту секунду, когда Бобби вышел из номера 210, а Ребекка — из номера 208. Всё выглядело так, словно они участвуют в тщательно поставленной сцене, и сейчас грянет оркестр, а они, распевая и пританцовывая, направятся в закусочную. Но они просто пошли. 23 Завтрак на краю пропасти Закусочная «Раскидистые дубы» была залита тёплым светом. Всё вокруг сияло чистотой — если не по меркам Ребекки, то уж точно по меркам девяноста девяти процентов посетителей, которые — можете не сомневаться — и сами были чистыми людьми. Помимо кабинок, в одной из которых сидели амиго, здесь были столы и стулья на хромированных ножках, сохранившиеся с тех времён, когда производители ещё знали, какими должны быть столы и стулья; казалось, по ним можно проехать на танке, и ремонт понадобится только танку. На длинной стойке с высокими табуретами для одиноких посетителей под стеклянными колпаками, словно священные реликвии, возвышались домашние торты и пироги. Воздух был пропитан ароматом свежезаваренного кофе и смешением аппетитных запахов. Бобби не хотел возвращаться в Мейпл-Гроув, но уж если ради Эрни ему пришлось приехать домой, то взрослым быть здесь было всё-таки лучше, чем подростком. В те времена он бы ни за что не стал есть в этой закусочной, потому что двое здешних завсегдатаев-учителей — тренер по футболу и преподаватель труда — умели язвить в адрес ботанов ничуть не хуже любых школьников из популярной компании. Хорошо всё-таки стать взрослым. — Я бы с удовольствием написал это место, — сказал Спенсер. — Передал бы это ощущение безвременья. — Так почему не напишешь? — спросил Бобби. — Ну, писать я могу только тогда, когда на меня находит состояние фуги, а это бывает исключительно у меня в мастерской. И ты, может, забыл, но рисую я отвратительно. — Не будь к себе так строг, милый, — сказала Ребекка, протирая стол влажной салфеткой. Официантка по имени Фло приняла у них заказ, и они позавтракали — технически для Бобби это был уже второй завтрак: он всегда ел так, будто умирает с голоду, и при этом не прибавлял ни унции. О еде достаточно сказать одно: она была восхитительна, предлагая жиры и сахара в самых разнообразных видах. — Скорее всего, он соврал насчёт того, что не с другой планеты, — сказал Спенсер, когда они вслух перебрали прочие подробности возвращённого воспоминания. — Я так не думаю, — ответил Бобби. — Он многое скрывал, но не производил впечатления лжеца. Смотрел прямо в глаза, и то, что он всё-таки сказал, казалось внутренне непротиворечивым. В нём было что-то очень… земное. И потом, у гостя из другой галактики вряд ли было бы имя вроде Уэйна Луиса Хорнфлая. — Звучит как имя серийного убийцы, — заметила Ребекка, счищая влажной салфеткой пятно яичного желтка с пустой тарелки. — У них обычно три имени, и в них есть определённый ритм. Настоящее имя Джудифейса было Джон Уиллард Айронфорк. — Вот именно, — сказал Бобби. — Разве не должен был бы инопланетянин называться как-нибудь вроде Балдара, или Клаату, или Йоды? — А может, — предположил Спенсер, — это инопланетянин, который хочет быть серийным убийцей по земному образцу. Бобби покачал головой. — Он вообще не хочет быть человеком ни в каком смысле. Помнишь, он ведь правда очень, очень ненавидит человечество. Спенсер воспринял это как подтверждение своей теории. — Ну вот видишь. Значит, он притворяется человеком, чтобы быть серийным убийцей и прикончить как можно больше нас. — Тебе не кажется, что это уж слишком мудрёно? — спросила Ребекка, полируя свои приборы. — Сосредоточьтесь лучше на деталях того, что он сказал. Кто или что такие Альфа и Бета? Что Альфа делает на третьем этаже мемориальной окружной больницы? Тогда, в те годы, мы вообще пытались это выяснить? По-моему, нет. — А что тут выяснять? — сказал Спенсер. — Альфа, Бета, третий этаж. Тут и выяснять-то нечего. Никакой конкретики. Бобби никогда не раздражался на своих амиго. Даже спустя столько лет его по-прежнему раздражало только всё остальное человечество. С любовью он сказал: — Ладно, ладно. Послушайте, ребята, мы не можем просто сидеть и ждать, пока очередное возвращённое воспоминание подскажет нам, что делать. Мы все знаем, что нам нужно сделать. — Навестить пастора Ларри, — сказал Спенсер, — и допросить его к чёртовой матери. — Меня это устраивает, — сказала Ребекка, убирая пачку влажных салфеток. По крайней мере Бобби показалось, что её навязчивость становится слабее: ей не захотелось сидеть за столом до тех пор, пока Фло не уберёт посуду, чтобы потом ещё раз всё протереть. — Но прежде чем прижать преподобного, я думаю, нужно проверить Эрни. Он уже больше двенадцати часов пролежал в этом сиденье у окна. — С ним всё в порядке. Он либо в анабиозе, либо мёртв, — сказал Бобби. Как уже было установлено, из амиго он был наименее сентиментальным, но всё же следует понимать: при этом он оставался хорошим и заботливым человеком. Они оставили Фло чаевые в пятьдесят процентов, потому что она была из тех женщин, которых им хотелось бы иметь матерью, расплатились за завтрак у кассы впереди и вышли наружу — прямо в некое подобие ада. 24 Что такое литература? Солнце — золотой шар на востоке, над головой — ясное голубое небо, а сладкий чистый воздух как будто обещал чудесный день, — но в одно мгновение стало ясно, что это обещание было ложью. Когда амиго вышли из закусочной, к ней уже приближалась Бритта Хернишен — в строгом чёрном костюме безупречного кроя с короткой пелериной до талии в тон, в чёрных туфлях на дюймовом каблуке и в бордовой шляпке-клош с чёрной лентой. Спенсер подумал: если бы вы знали, чем она занимается, то решили бы, что Бритта выглядит профессорски. Но если бы не знали рода её занятий, то сочли бы, что перед вами председатель сверхсекретного суда, который предаёт современных нацистов суду и приговаривает их к смерти за недостаточную нацистскость. Амиго замерли, как замирают кролики при виде волка, и Бритта сказала: — Я спросила себя, где вы могли снять комнаты, и, разумеется, это оказалось именно такое место — уж какое есть. — А что не так с этим местом? — спросила Ребекка. Ноздри Бритты дрогнули. — Неужели вы не понимаете, что уже сама необходимость задавать такой вопрос говорит о вас всё? — Это хорошее место, — сказал Спенсер. — Когда-то здесь обедал даже Олдус Бломхофф — ещё в те времена, когда он одновременно был директором института и мэром города. — Это и есть ваше взвешенное мнение, молодой человек? Даже после нашего вчерашнего телефонного разговора вы всё ещё цепляетесь за иллюзию, будто покровительство Олдуса Бломхоффа может служить хоть какой-то рекомендацией? Образно говоря, шагнув к гильотине, Бобби сказал: — Здесь чисто, уютно и тихо. — Такова ваша позиция, мистер Шэм? — Шэмрок. — Такова ваша позиция? — нажала она. — Да, я при ней остаюсь. — Вы все одной породы, — сказала Бритта, — но с этим я ничего поделать не могу. Что вы сделали с Эрнестом? — Сделали? — переспросила Ребекка. — Мы попрощались. А потом он умер. — И вы ещё называете себя актрисой. — Я актриса , — возразила Ребекка, но куда менее уверенно, чем ожидал бы Спенсер. — Я вполне довольна тем, что предоставлю истории вынести это суждение, — сказала Бритта. — Очень великодушно с вашей стороны, — сказала Ребекка. — Такова моя натура. — Нахмурившись, она повернулась к Спенсеру. — Что вы сказали? — Ничего. Я ничего не говорил. — Значит, это была мысль, не так ли? Спенсер почувствовал лёгкую дрожь, когда ответил: — Я вообще ни о чём не думал. — В вашем случае это, пожалуй, правдоподобная линия защиты. — Спасибо. — Вам, несомненно, известно, что ради соблюде