и во всём прочем вы хватаетесь за лёгкие объяснения. Жизнь на Земле куда сложнее, чем способен вообразить ваш вид. — Это несправедливо, — возразил Бобби. — У нас богатое воображение. — Следи за языком, мальчик. Мы не способны на несправедливость. У нас нет пороков вашего вида. — Вы, похоже, очень высокого о себе мнения, да? Глаза Хорнфлая сузились. — Это всего лишь правда о нас самих. — Такова ваша позиция? — Наша позиция? Скоро, к собственному отвращению, мы станем настолько похожими на людей, что вы и не узнаете нас среди себя. А потом настанет День веселья, и мы истребим всех до последнего из вашего вида. — Вы сможете убить нас всех за один день? Хорнфлай заметно сник. — На это уйдёт месяцев восемь-десять, может, даже до полутора лет. — Тогда почему это называется «Днём веселья»? — Потому что это звучит вдохновеннее, чем «Полтора года веселья». Нам так этого хочется, что мы предпочитаем думать, будто всё случится за двадцать четыре часа. — А что это были за твари в подвале церкви? — Производственный брак. — И это всё, что вы скажете? У вас много бывает такого странного производственного брака? И что это вообще значит? День веселья на деле — это полтора года, недоделанные люди — «производственный брак». В ваших словах нет никакого смысла. Всё это какой-то идиотизм. Шевелящиеся волосы на голове Хорнфлая встали дыбом, и на лице у него появилось выражение глубочайшей обиды. — Мы умнее Альфы. Бета умна. Альфа глупа. Они делают абсурдные вещи с людьми на третьем этаже. Абсурдные вещи! Бобби посмотрел в потолок. — Здесь нет третьего этажа. — Не здесь, тупой, тупой мальчишка. Не здесь третий этаж. Ты утомителен и слишком глуп, чтобы жить. Если бы ты лежал в коме на третьем этаже, они не извлекли бы ничего стоящего из твоего крошечного мозга. Прямо сейчас, прямо здесь Уэйн Луис Хорнфлай мог бы раздавить тебя, как спелую виноградину, между большим и указательным пальцем. Или наброситься на тебя и уничтожить изнутри. Но тогда пришлось бы объяснять исчезновение ребёнка. А ничто так не тревожит ваш вид, как исчезновение ребёнка. Бобби почувствовал: пришло время резко развернуться и бежать. Но любопытство — желание чрезвычайно сильное, а кроме того, стоит учесть, что человеческий мозг полностью созревает лишь к началу третьего десятка и четырнадцатилетний подросток ещё не в состоянии до конца осознать, насколько хрупка человеческая жизнь. — А пастор Ларри? — спросил Бобби. — Он ведь должен знать, кто вы такие. Почему он позволяет вам быть здесь? Почему вообще с вами связан? — Тебе, конечно, известно, что среди ваших есть такие, кто ненавидит всё человечество. Он один из них. Он хочет спасти планету, избавив её от человеческой чумы. Ну а теперь, Бобби, Боб, Роберто, тебе пора идти домой, в постель, и видеть хороший сон. Бобби указал на книгу на столике. — Что вы читали? Удостоив его широкой улыбкой, полной зелёных зубов, и облизнув губы фиолетовым языком, Уэйн Луис Хорнфлай сказал: — Мы читали о крови, боли, побоищах, жестокости, убийстве и массовой смерти. Как бы ни был бесполезен ваш вид во всём прочем, когда вы сочиняете истории о крови, боли, побоищах, жестокости, убийстве и массовой смерти, у вас получаются захватывающие повествования, глубоко волнующие и вдохновляющие. Хорнфлай поднялся из кресла. Стоило ему выпрямиться во весь рост, и комната сразу показалась меньше. Он возвышался. Нависал. Смотрел исподлобья. Бобби отступил на шаг. — О, как же нам хотелось бы наброситься на тебя и распустить по тебе свои нити и волокна — в каждый орган, в самый мозг, — пока ты не скормишь нам всё, что у тебя есть. — Приятно было познакомиться, — сказал Бобби, резко развернулся и бросился бежать. * * * В номере 208 Ребекка рывком села на кровати, поражённая этим возвращённым воспоминанием, которое не принадлежало ей самой, а было воспоминанием Бобби, разделённым с ней через психическую связь, — с таким понятием вы не встретитесь, скажем, в романе Хемингуэя или Фолкнера. Большинство людей это бы напугало, но после той жизни, какую она к этому времени прожила, Ребекку было не так-то просто испугать. Однако встреча с Уэйном Луисом Хорнфлаем принесла ей мгновение озарения. С тех пор как она вернулась в Мейпл-Гроув, её озаряло то одно, то другое чаще, чем за все семнадцать лет, проведённые в Калифорнии. В индустрии развлечений просветления достигали только с помощью гуру, наркотиков ради удовольствия, персонального тренера или поездки на фестиваль Burning Man, — и всего этого она счастливо избежала. В данном случае она внезапно поняла, что её одержимость чистотой коренится в юности, возможно, во встречах с таинственным грязным Хорнфлаем и ему подобными, а может, ещё и в каком-то травматическом происшествии, связанном с огромной массой такой зловонной и омерзительной грязи, что это навсегда повлияло на её психику. — Завтрак с Бобби и Спенсером через пять минут, — напомнил телефон. * * * Возвращаемся к 7:10 и переносимся в номер 212. Сидя за столом у окна, Спенсер Трудав занимался своей шляпой. К чёрному фетру липли ворсинки, а порой на него ещё и покушались птицы, поэтому Спенсер возил с собой маленький набор для чистки в кожаном футляре на молнии. Шляпа должна была быть безупречной, потому что это был не просто головной убор. Шляпа была логотипом его бренда в той же степени, в какой логотипом Apple Inc. служит яблоко с откушенным боком. Когда журнал America Art опубликовал пространную, полную восторгов статью о творчестве Спенсера, на обложку они поместили не одну из его картин, как делали обычно, а фотографию его шляпы-поркпай. Однако шляпа была для него не просто логотипом. Она значила для него куда больше. Он любил эту шляпу. И почему бы, собственно, нет? Его успешная карьера доказывала, что он чего-то стоит, но именно шляпа вместе со всем остальным его обликом делала невозможным назвать его человеком безликим. Ещё до того, как мать с отцом его бросили, они и тогда едва обращали на него внимание. Когда Спенсеру было девять, он подслушал разговор отца с соседом, по совместительству собутыльником. Отец сказал: «Мне иногда кажется, что этот мальчишка с Марса. У его матери яркая личность — так все говорят, — да и я, чёрт побери, по-своему человек колоритный, а вот Спенсер яркий примерно как очищенная репа. Он сливается со стенами. По три-четыре дня проходит, а я забываю, что он вообще живёт с нами». Что ж, если когда-то это и было правдой, теперь те времена миновали. Все вынуждены были признать: человек, который постоянно носит шляпу-поркпай и на улице, и в помещении, который не снимает её ни за едой, ни занимаясь любовью, — человек эксцентричный. А эксцентричность — пожалуй, главное мерило личности. Эксцентричных людей замечают, ей-богу. Они не сливаются со стенами. У безликих людей фотографии их шляп не печатают на обложке национального журнала. Для Спенсера его знаменитая шляпа была не менее важна, чем то, что он мультимиллионер. Он только что вернул шляпе её полное великолепие, но ещё не успел надеть её на голову, когда возвращённое воспоминание, уже разделённое между Бобби и Ребеккой, стало и его воспоминанием тоже. Минусом этого было чувство страха и вторжения: кто-то вторгся к нему в разум. Плюсом — удобство такого обмена: за предстоящим завтраком Бобби уже не пришлось бы подробно рассказывать амиго про Уэйна Луиса Хорнфлая, а то пока бы они, затаив дыхание, слушали, их еда успела бы остыть. Когда видение прошлого рассеялось, Спенсер поднялся из-за стола, надел шляпу, посмотрел на себя в зеркальных дверцах шкафа и поправил её. Он открыл дверь номера 212 и вышел на галерею второго этажа мотеля ровно в ту секунду, когда Бобби вышел из номера 210, а Ребекка — из номера 208. Всё выглядело так, словно они участвуют в тщательно поставленной сцене, и сейчас грянет оркестр, а они, распевая и пританцовывая, направятся в закусочную. Но они просто пошли. 23 Завтрак на краю пропасти Закусочная «Раскидистые дубы» была залита тёплым светом. Всё вокруг сияло чистотой — если не по меркам Ребекки, то уж точно по меркам девяноста девяти процентов посетителей, которые — можете не сомневаться — и сами были чистыми людьми. Помимо кабинок, в одной из которых сидели амиго, здесь были столы и стулья на хромированных ножках, сохранившиеся с тех времён, когда производители ещё знали, какими должны быть столы и стулья; казалось, по ним можно проехать на танке, и ремонт понадобится только танку. На длинной стойке с высокими табуретами для одиноких посетителей под стеклянными колпаками, словно священные реликвии, возвышались домашние торты и пироги. Воздух был пропитан ароматом свежезаваренного кофе и смешением аппетитных запахов. Бобби не хотел возвращаться в Мейпл-Гроув, но уж если ради Эрни ему пришлось приехать домой, то взрослым быть здесь было всё-таки лучше, чем подростком. В те времена он бы ни за что не стал есть в этой закусочной, потому что двое здешних завсегдатаев-учителей — тренер по футболу и преподаватель труда — умели язвить в адрес ботанов ничуть не хуже любых школьников из популярной компании. Хорошо всё-таки стать взрослым. — Я бы с удовольствием написал это место, — сказал Спенсер. — Передал бы это ощущение безвременья. — Так почему не напишешь? — спросил Бобби. — Ну, писать я могу только тогда, когда на меня находит состояние фуги, а это бывает исключительно у меня в мастерской. И ты, может, забыл, но рисую я отвратительно. — Не будь к себе так строг, милый, — сказала Ребекка, протирая стол влажной салфеткой. Официантка по имени Фло приняла у них заказ, и они позавтракали — технически для Бобби это был уже второй завтрак: он всегда ел так, будто умирает с голоду, и при этом не прибавлял ни унции. О еде достаточно сказать одно: она была восхитительна, предлагая жиры и сахара в самых разнообразных видах. — Скорее всего, он соврал насчёт того, что не с другой планеты, — сказал Спенсер, когда они вслух перебрали прочие подробности возвращённого воспоминания. — Я так не думаю, — ответил Бобби. — Он многое скрывал, но не производил впечатления лжеца. Смотрел прямо в глаза, и то, что он всё-таки сказал, казалось внутренне непротиворечивым