траку в 7:30. На этот раз она не надела ни парик, ни очки с простыми стёклами, ни какой-либо другой маскировки. Даже если бы ей и захотелось сохранить инкогнито, как накануне, она всё равно не захватила с собой ни накладного носа, ни приклеивающегося шрама, ни хотя бы вставных кривых зубов. Она даже не подумала звонить в охранную фирму в Беверли-Хиллз, которая обычно снабжала её вооружёнными телохранителями, — хотя двое надёжных и смертельно серьёзных бывших морпехов могли бы оказаться рядом с ней ещё до конца дня. В Мейпл-Гроуве меньше всего её заботила опасность нападения со стороны какого-нибудь психованного поклонника. Да и в любом случае вряд ли можно было рассчитывать, что лицензированные телохранители станут участвовать в таких занятиях, как взлом церковных подвалов и прятанье вроде бы мёртвых тел на сиденьях у окна. К тому же, хотя ни Бобби, ни Спенсер никак не тянули на типаж, которого кличут «Скалой», каждый из них без колебаний поставил бы жизнь на карту ради неё — так же как и она ради них. В этом она не сомневалась ни на миг. Вместе с Эрни они были первой настоящей семьёй, какую кто-либо из них знал в своей жизни, — и, по сути, так и остались единственной семьёй, какая у них вообще была в этой культуре, нередко словно бы намеренно стремящейся обесценить детей и сделать семью чем-то устаревшим. Чтобы скоротать время до встречи с амиго за завтраком, она вскрыла упаковку влажных салфеток. Вооружившись ими и полотенцем для рук, принялась оттирать зеркальные раздвижные дверцы шкафа, покрытые какими-то пятнами, которые её тревожили. Никогда ведь не знаешь, чем могли заниматься в мотельном номере прежние постояльцы. И ровно в тот миг, когда в номере 210 Бобби поразило возвращённое воспоминание, то же самое произошло и с Ребеккой. Влажные салфетки и полотенце выпали у неё из рук, и она, пошатнувшись, попятилась и села на край кровати, которую застелила ещё раньше. Хотя в ту судьбоносную ночь, когда им было по четырнадцать, она в пасторский дом не заходила, воспоминание о встрече Бобби с Уэйном Луисом Хорнфлаем пришло к ней так, словно она сама была этому свидетелем. Это вроде бы говорило о том, что между ней и Бобби существует некая психическая связь, — так оно и было, хотя объяснение этому куда сложнее и будет дано позже. При всём своём уме, при всей своей трезвой проницательности в понимании того, как устроен мир, и несмотря на то что художественной прозы она читала очень много, Ребекка никак не могла знать, что эта связь имеет ещё и удобное побочное следствие: разбивает одну главу на две, каждая из которых по длине легче переносится современным читателем, чем было бы в ином случае. * * * Итак, Бобби Шэмрок стоял всего в одном шаге от двери внутри библиотеки на втором этаже пасторского дома, скованный страхом, но, вероятно, ещё и любопытством, а любопытство — желание чрезвычайно сильное, что могут подтвердить многие поколения скорбящих кошек. — Хорнфлай. Уэйн Луис Хорнфлай, — сказал грязный великан в кресле. — Так мы называем это своё воплощение. — Откуда вы узнали, как меня зовут? — спросил Бобби. — Мы знаем имена всех в Мейпл-Гроуве. Мы знали имена каждого, кто жил здесь с тех пор, как был основан этот город, с тех времён, когда вы, варвары, украшали дубы трупами к Рождеству. Бобби чувствовал, что уже способен стряхнуть оцепенение, навязанное страхом, но ему непременно надо было узнать , надо было узнать правду о Мейпл-Гроуве, о природе существа, сидевшего перед ним, и о том, что всё это значит. — Мы? — сказал он. — Что? — переспросил Хорнфлай. — Мы? — повторил Бобби. На лице Хорнфлая отразились и ненависть, и недоумение. — Мы? — Вы сказали «мы», а не «я». Кто такие «мы»? В ненависти и растерянности проступило хитрое выражение. — Это нам знать, а тебе — выяснять. И к тому времени, как ты это выяснишь, для вашего рода будет уже слишком поздно. — Для моего рода? — Разве мы только что не сказали? — Что вы хотите этим сказать? — А что ещё мы можем иметь в виду, кроме человечества, человеческих существ, вашего отвратительного вида? — То есть вы не человек? Хорнфлай склонил голову набок. — Ты что, глупый? Мы похожи на человека? — Ну да. Вроде того. Более или менее. Скорее да, чем нет. Великан широко улыбнулся. Улыбка ничуть не ослабила лучившуюся от него ненависть, потому что это была улыбка самодовольная и высокомерная. — Мы могли бы выбрать вид и почеловечнее, но сама мысль выглядеть слишком по-человечески нам отвратительна. — Если вы не люди, то кто же вы? Хорнфлай убрал ноги с пуфика и выпрямился в кресле, явно гордясь тем, кем бы он ни был. — А вот это тебе хотелось бы узнать, да? — Да. Потому и спрашиваю. Вы с другой планеты? — До чего же банально. Нет, мы не с другой планеты. — Вы можете лгать. — А что нам с этого? — Хорнфлай подался вперёд в кресле и указал на Бобби. — Знаешь, что не так с вашим видом? Вы всегда хватаете самый простой ответ. Пришельцы, зомби, гигантские обезьяны, гигантские рептилии, гигантские насекомые, жадные криворукие бизнесмены. Ваши фильмы отстой, потому что и в искусстве, и во всём прочем вы хватаетесь за лёгкие объяснения. Жизнь на Земле куда сложнее, чем способен вообразить ваш вид. — Это несправедливо, — возразил Бобби. — У нас богатое воображение. — Следи за языком, мальчик. Мы не способны на несправедливость. У нас нет пороков вашего вида. — Вы, похоже, очень высокого о себе мнения, да? Глаза Хорнфлая сузились. — Это всего лишь правда о нас самих. — Такова ваша позиция? — Наша позиция? Скоро, к собственному отвращению, мы станем настолько похожими на людей, что вы и не узнаете нас среди себя. А потом настанет День веселья, и мы истребим всех до последнего из вашего вида. — Вы сможете убить нас всех за один день? Хорнфлай заметно сник. — На это уйдёт месяцев восемь-десять, может, даже до полутора лет. — Тогда почему это называется «Днём веселья»? — Потому что это звучит вдохновеннее, чем «Полтора года веселья». Нам так этого хочется, что мы предпочитаем думать, будто всё случится за двадцать четыре часа. — А что это были за твари в подвале церкви? — Производственный брак. — И это всё, что вы скажете? У вас много бывает такого странного производственного брака? И что это вообще значит? День веселья на деле — это полтора года, недоделанные люди — «производственный брак». В ваших словах нет никакого смысла. Всё это какой-то идиотизм. Шевелящиеся волосы на голове Хорнфлая встали дыбом, и на лице у него появилось выражение глубочайшей обиды. — Мы умнее Альфы. Бета умна. Альфа глупа. Они делают абсурдные вещи с людьми на третьем этаже. Абсурдные вещи! Бобби посмотрел в потолок. — Здесь нет третьего этажа. — Не здесь, тупой, тупой мальчишка. Не здесь третий этаж. Ты утомителен и слишком глуп, чтобы жить. Если бы ты лежал в коме на третьем этаже, они не извлекли бы ничего стоящего из твоего крошечного мозга. Прямо сейчас, прямо здесь Уэйн Луис Хорнфлай мог бы раздавить тебя, как спелую виноградину, между большим и указательным пальцем. Или наброситься на тебя и уничтожить изнутри. Но тогда пришлось бы объяснять исчезновение ребёнка. А ничто так не тревожит ваш вид, как исчезновение ребёнка. Бобби почувствовал: пришло время резко развернуться и бежать. Но любопытство — желание чрезвычайно сильное, а кроме того, стоит учесть, что человеческий мозг полностью созревает лишь к началу третьего десятка и четырнадцатилетний подросток ещё не в состоянии до конца осознать, насколько хрупка человеческая жизнь. — А пастор Ларри? — спросил Бобби. — Он ведь должен знать, кто вы такие. Почему он позволяет вам быть здесь? Почему вообще с вами связан? — Тебе, конечно, известно, что среди ваших есть такие, кто ненавидит всё человечество. Он один из них. Он хочет спасти планету, избавив её от человеческой чумы. Ну а теперь, Бобби, Боб, Роберто, тебе пора идти домой, в постель, и видеть хороший сон. Бобби указал на книгу на столике. — Что вы читали? Удостоив его широкой улыбкой, полной зелёных зубов, и облизнув губы фиолетовым языком, Уэйн Луис Хорнфлай сказал: — Мы читали о крови, боли, побоищах, жестокости, убийстве и массовой смерти. Как бы ни был бесполезен ваш вид во всём прочем, когда вы сочиняете истории о крови, боли, побоищах, жестокости, убийстве и массовой смерти, у вас получаются захватывающие повествования, глубоко волнующие и вдохновляющие. Хорнфлай поднялся из кресла. Стоило ему выпрямиться во весь рост, и комната сразу показалась меньше. Он возвышался. Нависал. Смотрел исподлобья. Бобби отступил на шаг. — О, как же нам хотелось бы наброситься на тебя и распустить по тебе свои нити и волокна — в каждый орган, в самый мозг, — пока ты не скормишь нам всё, что у тебя есть. — Приятно было познакомиться, — сказал Бобби, резко развернулся и бросился бежать. * * * В номере 208 Ребекка рывком села на кровати, поражённая этим возвращённым воспоминанием, которое не принадлежало ей самой, а было воспоминанием Бобби, разделённым с ней через психическую связь, — с таким понятием вы не встретитесь, скажем, в романе Хемингуэя или Фолкнера. Большинство людей это бы напугало, но после той жизни, какую она к этому времени прожила, Ребекку было не так-то просто испугать. Однако встреча с Уэйном Луисом Хорнфлаем принесла ей мгновение озарения. С тех пор как она вернулась в Мейпл-Гроув, её озаряло то одно, то другое чаще, чем за все семнадцать лет, проведённые в Калифорнии. В индустрии развлечений просветления достигали только с помощью гуру, наркотиков ради удовольствия, персонального тренера или поездки на фестиваль Burning Man, — и всего этого она счастливо избежала. В данном случае она внезапно поняла, что её одержимость чистотой коренится в юности, возможно, во встречах с таинственным грязным Хорнфлаем и ему подобными, а может, ещё и в каком-то травматическом происшествии, связанном с огромной массой такой зловонной и омерзительной грязи, что это навсегда повлияло на её психику. — Завтрак с Бобби и Спенсером через пять минут, — напомнил телефон. * * * Возвращаемся к 7:10 и переносимся в номер 212. Сидя за столом у окна, Спенсер Трудав занимался своей шляпой. К чёрному фетру липли ворсинки, а по