— Пап, — сказал он, как будто случайно проговорился. Это «пап» ударило гвоздем по душе. — Я не знаю, как себя вести. Не знаю, как обычно поступают сыновья в таких ситуациях. Я знаю только одно. Если ты начнешь унижать маму, я буду против тебя. Ты тогда — мой враг. Я тебе этого не прощу. Но если ты будешь помогать ей строить дальше жизнь — я буду стараться терпеть твои новые «приоритеты». Не обещаю, что буду всегда улыбаться. Но постараюсь не выделываться особо. И еще. Улю ты не трогай. Не забивай ей голову обещаниями. Она их собирает, как наклейки. Клеит, словно дурацкие стикеры, на холодильник. А потом ревет, когда они отклеиваются.

— Я не хочу, чтобы она плакала. Просто хочу, чтобы она была счастливой девочкой. Хочу быть с ней рядом. Хотя бы иногда.

— Тогда начни с малого, — он остановился, развернувшись лицом ко мне. — Завтра в шесть у малой репетиция. Приди и просто сядь на скамейку. Не звони маме, не пиши ей. Не требуй, чтобы она поняла тебя. Просто приди и посиди. И не уезжай раньше конца. Справишься с такой задачей?

— Справлюсь, — сказал я быстро, почти с радостью. Будто он кинул спасательный круг, и я ухватился.

— Посмотрим, — пробормотал Макар. — А теперь иди. У меня тренировка. И… не надо провожать. Не делай вид, что мы вместе.

Он двинулся к выходу из парка, не оборачиваясь. Я остался стоять. Слушал, как шуршит под его ногами мокрая листва. Телефон снова ожил. Я достал — короткое от Ксении: «Все в силе на завтрашний вечер? Подтверди бронь».

Я глянул на серое небо. С деревьев капало с завидным ритмом, как по секундной стрелке. У меня внутри не было ни света, ни чистой тени — сплошной свинец. Как и небо над головой. Но в этом свинце появлялась крохотная вмятина — как от пальца. Возможность. Не от Ксении, не от юристов. От мальчика в худи. Который только что сказал: «Просто приди и посиди».

Я набрал ответ: «На завтра не смогу. Перенеси».

Точки замерли, исчезли.

«Ты меня удивляешь, — пришло через минуту. — От тебя не ожидала»

«Я просто пытаюсь быть отцом», — ответил я и спрятал телефон.

На дорожке возле пруда мальчик запускал бумажный кораблик. Вода в этом парке всегда течет в одну сторону. К решетке. Где листва забивает поток. Поэтому кораблики обычно ударяются, мнутся и тонут. Но этот уперся. Подрагивал, но держался.

Я смотрел, как мальчик терпеливо толкает его концом ветки. И думал, что, может быть, и меня еще можно толкнуть в правильное русло — если хватит терпения у того, кто рядом.

Поправив воротник, я втянул носом прохладный воздух. И пошел к выходу. Завтра в шесть — просто посидеть на лавочке. Посмотреть, как танцует дочка. Если я не справлюсь даже с этим, все остальное не имеет смысла.

***

Предлагаю вниманию еще одну книгу литмоба - "Измена. Докажу твою вину" 16+ от Ольги Игониной

Моя счастливая семейная жизнь закончилась в ювелирном магазине - новое кольцо шло в комплекте с любовницей мужа.

Если дорогой думает, что это сойдет ему с рук, он сильно ошибается.

13. Он вернулся (Марина)

Зал пах лаком для волос и нагретым деревом. Скользкий паркет, белые стены, огромные зеркала. На подоконнике — ряд бутылок с водой. На стуле — чужие куртки и сумки. Шумно. Девочки щебечут, примеряют тонкие балетки. Спорят, кто будет «солнцем», кто — «дождиком». Уля сидит сбоку, уже в танцевальном боди. С косой, перевязанной розовой лентой. Смотрит на других, но не вмешивается.

— Ульяна, улыбка, — говорит хореограф. — Помни, мы не просто танцуем. Мы рассказываем историю!

Она кивает и старается. Маленькое лицо сосредоточено, язык высунут от усердия. Я стою у стены, держа телефон в руке. Не снимаю — просто держу. Иногда кажется, что если опустить руку — все рухнет без чьей-либо поддержки. Поэтому смотрю на дочь внимательно и киваю с улыбкой, когда она смотрит в ответ.

С утра я не находила себе места. В салоне девчонки спрашивали, еду ли я смотреть генеральную репетицию. Я отвечала твердое «да», но голос звучал так, будто я собираюсь не на танцы, а на голгофу. Внутри все сводило от осознания новой роли. Что теперь я совершенно одна.

Муж и до этого грешил тем, что забывал или осознанно пропускал детские мероприятия. Теперь же — имел полное право не являться вообще. Он ушел от нас с концами. Но… Еще больше я боялась обратного. Что он может внезапно прийти.

Не потому, что верю в его обещания — нет. Я ему теперь не верю, что бы он ни говорил. К предателям не может быть доверия. Просто чувствую это, как собаки чувствуют землетрясение. Это предчувствие висит в воздухе. И я нервно поглядываю на входную дверь.

— Мама, — Уля подбегает между номерами, запыхавшаяся, щеки горят, — а ты снимешь меня, когда мы будем делать «па-де-буре»?!

— Конечно, — улыбаюсь. — Ты сегодня самая красивая. Все только на тебя и смотрят.

Она звонко хохочет и возвращается к сверстницам. А я снова упираюсь спиной в холодную стену. Скрестив руки на груди. Кошусь на дверной проем, в котором нет ни души.

Вокруг — другие родители. Тети. Бабушки. Они шепчутся, обсуждают поездки, костюмы, кто где покупал ленты. Обычные разговоры. А я чувствую себя так, будто стою под прожектором.

Одна. Она теперь всегда будет одна. Если он не приедет…

Было достаточно отвлечься на секунду. Замешкаться в мыслях чуть больше обычного. И вот оно случилось. Дверь скрипит. Сердце делает глупый скачок, как в дурном фильме.

Он.