–Здесь ты можешь взять сколько угодно карточек. Не обязательно только три.

–Я, вообще-то, не уверена, что её придумали для этого… Тот, кто мне её дал, с её помощью рассказывал ребёнку историю. К тому же это иллюстрации, картинки происходящих событий, а не символы, как на алетиометре, где у каждого есть свой смысл—многие слои смыслов.

–Эти картинки тоже могут передавать смысл. Только он динамичен, а не статичен.

–Что ты имеешь в виду?

–Ну, символ алетиометра—например, улей—имеет много значений, но каждое из них фиксировано…

–Да, верно. Так и есть. Улей означает, в первую очередь, плодотворный труд. Затем сладость. Свет. Порядок. Топографические данные… И да, эти значения фиксированы. Поэтому существуют книги, где они описаны. Нужно единое понимание их значений, иначе ничего не получится.

–Ты сама сказала: картинки на всех карточках разные. Они отражают ход событий. Иллюстрируют. Люди куда-то движутся. Кого-то встречают. С ними что-то случается. События происходят во времени. Поэтому он и смог через них рассказать историю. Сделать это через символы алетиометра было бы сложнее.

–Пожалуй,—сказала Лира, подумав. –Но алетиометр для этого и не предназначен. Его используют, чтобы выяснить о чём-то истину. Самое главное. Потому он и называется измерителем истины.

–Та штука, которой ты резала дверь камеры,—она же была его частью, да?—спросила Аста.

–Да. Была…

–Что с ним случилось?

Лира рассказала ей про Аль-Хан-Аль-Азрак, про одноглазого мужчину-скифа с пленным деймоном в клетке и про то, как, прежде чем разобрать алетиометр, она прижала его к щеке, любуясь этим прекрасным предметом. Пока она говорила, в её глазах стояли слёзы. Разрезать клетку, разбудить мужчину, видеть, как он хватает алетиометр и бежит вверх по лестнице, и там, наверху, его самого хватает грифон: всё это произошло как будто годы назад, а не несколько дней.

–Это всё, что у тебя от него осталось?

–И ещё стекло. Что ж, его всегда крали; мне ещё повезло, что он пробыл у меня так долго.

Она развернула конверт из листа бумаги и показала Асте иглу. Деймон наклонила голову, чтобы её рассмотреть, и осторожно коснулась кончиком когтя.

–Чтобы её хранить, тебе нужно что-то понадёжнее листка бумаги.

–Знаю, но…

–Мы что-нибудь найдём. Или сделаем.

–Малкольм бы точно сделал.

–Конечно.

–Интересно, он смог бы сделать другой алетиометр?

–Если у него будет время, и инструменты, и золото, и… то, из чего сделана игла—думаю, смог бы.

Лира убрала иглу обратно.

–Вам раньше когда-нибудь приходилось быть друг от друга вдали так долго?

–Нет, ни разу. Было достаточно знать, что, если это понадобится, мы сможем.

–А вы знали ещё кого-нибудь, кто мог разделяться?

–Нет.

–Значит, вам не случалось видеть подобных штук.

Она нашла в рюкзаке маленький чёрный блокнот: clavicula adiumenti, и выложила его на стол. Аста раскрыла его, подцепив когтем, и стала внимательно изучать.

–Имена с адресами… аж до самого Хорезма.

–Это всё люди, способные разделяться.

–Откуда он у тебя?

Лира рассказала, как обнаружила его в рюкзаке убитого учёного, как выяснила, что это такое, и как нашла мага Агриппу в Праге и принцессу Кантакузино в Смирне.

–А там есть кто-то из Баку?—спросила Аста.

Лира полистала блокнот и нашла имя и адрес:

Гораций Грин: Баку, проспект Гусейна Джавида, вилла «Виктор Гюго», 23

–Английское имя,—сказала Лира.—Может, сходим к нему.

Она закрыла блокнот и продолжила:

–И всё же, странно. Казалось бы, мы всё равно должны чувствовать друг друга—в смысле, человек и его деймон,—даже если мы не рядом…

–Но ведь такая тесная связь возникает ещё и оттого, что мы смотрим друг другу в глаза, слышим, как звучит голос, ощущаем друг друга физически. Мы мыслим телом, мы понимаем телом, а не каким-то отвлечённым абстрактным умом. Умом я могу предположить, о чём думает и что чувствует Малкольм—и, вероятно, буду права, но знать это наверняка смогу, только если он будет рядом, и я увижу это в его глазах и услышу в голосе.

–Да… Но если, предположим, произойдёт что-то ужасное: несчастный случай, или же, я не знаю, что-то подобное, мы должны это ощутить. Когда Пан в Оксфорде увидел убийство, я, кажется, что-то почувствовала: шок или что-то вроде. Одновременно с ним.

–Да, и если это будет достаточно сильный шок…

–Мы оба умрём.

Обе они на время смолкли.

–Худшее, что может случиться,—сказала Лира,—это быть не с ними, когда…

Она не закончила, но этого и не требовалось: Аста и так её поняла.

В дверь купе постучали. Лира несколько раз моргнула, собралась с силами, села прямо и сказала:

–Войдите!

Это был Ионидес. Он быстро зашёл в купе, протиснулся на сидение напротив и тихо сказал:

–В автобусе агент Магистериума. Один как минимум, но может, и больше.

–Кто-то, кого вы знаете?