А дело было в том простом обстоятельстве, что каждый из членов Совета получил от Марселя Деламара совет—в частном порядке, строго конфиденциально и в самой доброжелательной форме. Суть его заключалась в том, что и для Магистериума, и особенно для них самих будет лучше, если они не станут обсуждать друг с другом вопросы Совета вне его заседаний, без протокола. Подразумевалось, что сам этот человек, конечно, пользуется полным доверием Президента, но для других членов Совета это может быть не так. Общаться друг с другом в письменной форме они, безусловно, могут, но лучше, если такие письма будут проходить через канцелярию Президента, чтобы он имел возможность разъяснять тонкости политики либо разрешать недоразумения.

Всё это, как и сам Совет, было в новинку, поэтому выдвинуть возражения, ссылаясь на то, что раньше ему никогда не приходилось с подобным сталкиваться, никто не мог. Конечно, президенту виднее. А члены Совета, жившие вдали от Женевы, как правило, не были друг с другом знакомы и вряд ли могли встретиться случайно или частным образом; поэтому в таком порядке вещей никто не видел ничего предосудительного. И не было ни расколов на фракции, ни мало-мальских разногласий, способных вылиться в серьёзные споры. Поначалу.

Но всё же в Женеве и её окрестностях проживало заметное число членов Совета, и некоторые из них (случайно либо в частном порядке) порою оказывались в компании друг друга. А значит, учитывая человеческую природу, они с неизбежностью обсуждали и Совет, и Президента, и установленные им правила, и слухи о войне, и любые другие волновавшие их темы; к тому же (что столь же естественно), кое-кого из них раздражало правило, запрещавшее подобные разговоры.

И так случилось, что как-то вечером по чистой случайности четверо мужчин и женщина собрались в компанию после прелестного ужина в зале отдыха Коллегии епископов. Они пришли туда, чтобы вполне легально обсудить нечто, не имевшее никакого касательства к делам Высшего Совета, но, поскольку все эти вопросы были успешно решены несколькими часами ранее, и поскольку все пятеро были членами Совета, а прочие гости, не входившие в Совет, уже ушли, неудивительно, что разговор зашёл о том, как этот вновь созданный Совет работает.

Все они хорошо друг друга знали. Можно сказать, были старыми друзьями. Ничто, кроме устного предупреждения Президента, не препятствовало им делиться мнением в компании тех, кому они полностью доверяли и кем во многом соглашались. Кроме того, еда была превосходной, а вино наливалось щедро. В камине ярко горел огонь; кресла были удобны, дымный лист раскурен; деймоны развалились на коленях брюк, на подоле платья или на мягких спинках кресел.

Разговор начал хозяин, декан Коллегии епископов—худощавый мужчина, ревностный и энергичный.

–Я очень рад этой возможности пообщаться, пусть и в частном порядке. В свете того, о чём собирается объявить Президент, было бы отступлением от нашего долга не обсудить этот вопрос…

–А о чём он собирается объявить?—спросил крупный, рыжебородый, больше похожий на солдата Карл фон Ландсберг, один из высших функционеров Суда общего порядка.

–В этом вся суть, Карл. Нас должны были об этом предупредить—но нет.

–Но разве это относится к компетенции Совета?—сказала Мариетт Зайдель, профессор филологии из Лозанны.

–Вы имеете в виду предстоящее объявление войны?—спросил Юлиус Моршах. Этот полный, элегантный и добродушный на вид человек был банкиром, чьё богатство превышало все мыслимые границы.

–Да, именно,—ответил декан.

–Боюсь, для меня это действительно новость,—сказал пятый из присутствующих, Жорж Парментье, который до этого почти весь вечер молчал. Он был приходским священником в небольшом городке на восточном берегу озера, чья репутация честного и благочестивого человека была вполне заслуженной. –Война, вы сказали?

–Наш президент собирается объявить о начале «священной кампании»,—декан произнёс это так, что кавычки были почти слышны,—имеющей целью куда-то отправиться и что-то там захватить и уничтожить. Нечто, что он объявит источником вдохновения и предметом почитания врагов Властителя.

–Что-что? Священная кампания? Как это понимать?—спросил фон Ландсберг.

–Война,—сказал банкир Моршах. –Я видел черновой набросок того, что он намерен сказать.

–Но как…

–Откуда вы…

–Что вообще…

–Война?

–А вы не заметили, как он в последние несколько недель метался из столицы в столицу, ведя переговоры с правительствами по всей Европе и за её пределами?

–Ну, эти его разъезды туда-сюда освещались,—сказала профессор Зайдель,—но все сообщения о них были чрезвычайно скудными, почти бессодержательными. Мне интересно…

–Юлиус, расскажите нам об этом объявлении,—сказал фон Ландсберг.—Вы сказали, что видели набросок того, что он намерен сказать? Как вы его получили?

–Об этом я предпочёл бы пока умолчать. Но можете быть уверенным: он подлинный. Вот слова, которые планируется произнести от имени Властителя и всего сообщества верующих: «Пришло время покончить с источником зла, развращающего сердца и умы огромного числа людей, от невинных детей до тех, кто обладает влиянием и властью. Это нужно захватить и уничтожить.»

–«Это»? Но что «это» такое?—спросила профессор.

–Наркотики, и неудивительно,—уверенно заявил фон Ландсберг. –Опиум или что похуже.