–Который к тому же отредактирован до почти полной бессвязности,—сказала профессор Зайдель. –Это вообще очень странное дело.

–Потому мы и обязаны быть в курсе таких вещей. Думаю, следует высказать это президенту в лицо, и немедленно. Ну что? Кто согласен?

–Интересно,—сказал Моршах,—не имеется ли в умственном здоровье нашего президента некоторой, скажем так, нестабильности? Я слышал, его мать находится в доме для…

–Ах, это всего лишь сплетни,—сказала профессор Зайдель.

–Тем не менее, думаю, было бы разумнее,—сказал Моршах,—теперь, когда мы высказали друг другу свои опасения, не идти с ним на конфликт немедленно, а потратить несколько дней, выясняя, кто что сможет, и собраться вновь, когда все мы будем знать несколько больше.

–Осторожно,—сказала профессор Зайдель. –Аккуратно. Осмотрительно.

Они договорились поужинать на следующей неделе в банке Моршаха, придя независимо друг от друга и как бы случайно.

 

* * *

 

На пароме Лира выкупила отдельную каюту. Ионидес сказал, что ему лучше спать на палубе и быть настороже, хотя никаких признаков мужчин, шедших за ними от почтамта, либо какой-то иной угрозы, не было. Путь до Красноводска занимал сорок восемь часов, так что у Лиры было достаточно времени, чтобы умыться и переодеться, прежде чем она села за столик под иллюминатором и развернула полученный от Мустафы-Бея пакет.

В первую очередь она обнаружила там карточку, где было написано:

В большой спешке. Если вы это получили, я либо в тюрьме, либо мертва. Используйте карандаш. Гленис Годвин, Оукли-стрит.

Аста тоже это прочла, пока Лира разворачивала бумагу, в которую было завёрнуто ещё что-то. Это оказался плоский кусок чёрного с зелёным оттенком камня размером чуть больше её ладони. Одна его сторона была гладкой, но не блестящей, другая—более шероховатой.

–Я такой видела,—сказала Аста. –У Малкольма был похожий. Ему его передали, но для чего, я не знаю. Когда к нему пришёл мистер Ионидес, я видела, как Малкольм его от него спрятал. Он как раз начал с ним разбираться, но я дремала и пропустила.

Она вновь посмотрела на записку.

–Используйте карандаш,—прочла она вслух. –У тебя есть карандаш?

–Был где-то в рюкзаке…

Пошарив, она его нашла. Правда, он был тупой, но след на гладкой стороне камня оставлял. Она провела линию и стала её рассматривать.

–И что теперь?

–Она бы не стала тебе его посылать, если бы на нём можно было только писать,—заметила Аста. –Для этого есть бумага. Видимо, он…

–Смотри! Она исчезает…

Линия прямо у них на глазах словно бы впиталась в поверхность камня.

Лира написала на камне своё имя: Лира Сильвертонг. Кончик карандаша мягко скользил по гладкой поверхности.

–Что ты начала говорить?—спросила она Асту.

–Только то, что у него, видимо, какое-то другое предназначение. Смотри, опять исчезает.

Надпись медленно побледнела и исчезла. Затем случилось нечто иное: сама собою возникла точка и стала перемещаться, оставляя след, словно на камне кто-то писал. Это были буквы, которые сложились в слова:

Лира? Это ты?

Лира даже выронила карандаш, настолько была поражена. Аста спрыгнула на пол его поднять, потом вновь вскочила на стол, и Лира взяла его трясущейся рукой.

Как только рот Асты освободился от карандаша, она сказала:

–Это почерк Малкольма!

Лира сразу вспомнила элегантный курсив, каким было написано догнавшее её на Болотах письмо. Точно такой же.

Сердце её стучало, пальцы едва держали карандаш, но она написала вот что:

–Где находится Оукли-Стрит?

Ответ пришёл немедленно:

Оукли-Стрит не в Челси.

Лира продолжила:

–Да, причём на всём протяжении.

Ответ был:

Она тянется до самой набережной. Лира, это правда ты? Где ты находишься?

–На пароме из Баку в Красноводск. А ты где?

На гигантской горе, именуемой Дамаванд, в плену. Пан со мной.

Лиру проняла слабость. Её пальцы разжались, и карандаш вновь выпал. Она откинулась на спинку кресла; сердце бешено стучало, и эти удары отдавалось болью в горле.

Аста повторно подняла карандаш. Лира его взяла: рука дрожала так, что она едва вывела буквы:

–А Аста со мной.

По её телу, от пальцев ног до кончиков волос, прокатилась волна эмоций. Лира не смогла бы даже найти этим эмоциям название: достаточно было чувствовать их силу и неумолимую власть. Схлынув, волна оставила её поникшей и беспомощной.

Вы обе в порядке? Обе целы?

–Да-да

Откуда у тебя этот камень?

–Мустафа-Бей прислал—вернее, через него—Малкольм, это правда ты? Я не сплю?

Правда я.

–В плену? В смысле—ты в тюрьме?

Не совсем. В гостях, но под стражей. У грифонов.

–А где это?