–Что бы ни имелось в виду,—сказал декан, –его источник скрыт в сердце Центральной Азии, в одной из самых бесплодных и безлюдных пустынь, какие только можно представить. У президента есть о нём секретная информация. Но Совету он, конечно, об этом не доложил.

–Ну так надо потребовать, чтобы он это сделал!—сказал фон Лансдберг. –Это недопустимо!

–А все эти договоры, соглашения и так далее…,—начала профессор Зайдель.

–…Часть сложной дипломатической игры. С целью заручиться поддержкой—то есть, гарантировать предоставление войск и вооружения.

–Но зачем другим правительствам на это соглашаться? В чём их выгода?

–Стать частью большого движения. Заручиться благословением крупнейшего религиозного авторитета. Дать своему населению повод для радости и объект для ненависти,—стал перечислять декан. Его глаза горели мрачным огнём; профессору Зайдель было трудно в них смотреть.

–Но, чтобы воевать, нужен противник,—сказал Парментье. –Государство. Нации воюют друг с другом, а не с находящимся в пустыне безымянным неизвестно чем. Какая нация будет противником в данном случае?

–Ну, это может быть Кайтай, или тот его район, именуемый Синцзян. –Но президент называет это не войной, а кампанией. Её цель не в том, чтобы заставить другую нацию сдаться, а в том, чтобы уничтожить эту… вещь.

–Что же это за вещь, в конце концов?

–Какое-то место или здание,—сказал декан. –Это всё, что известно. Не сомневаюсь, что вскоре начнётся агитация и пропаганда, и мы увидим в прессе сфабрикованные истории и преувеличенные слухи.

–А как отнесётся к этой «кампании» Кайтайская империя, мы уже знаем?—сказала профессор. –Ведь это можно считать вторжением на её территорию, правда?

–Кайтай непостижим,—сказал Моршах. До нас доходят лишь слухи, и вряд ли у других государств есть нечто большее. Якобы Золотому Императору нездоровится, или он умер, или телесно перенёсся на небеса, или его свергли и заменили механической куклой, управляемой злым духом—в общем, мысли и действия Кайтая предсказать невозможно. Но я бы исходил из того, что происходящее на их западных территориях им небезразлично.

–И что нам теперь со всем этим делать?—спросил фон Ландсберг.

–Это зависит от того, как в точности устроены отношения между Президентом и Советом,—сказал декан,—а они никогда не были чётко определены. Состоит ли наша функция только в том, чтобы поддерживать все слова и действия президента, без возможности это обсудить или наложить вето? А ведь именно мы, ничего не знающие об этой кампании, подвергнемся атакам со всех сторон: журналистов, политиков, ученых, общественности—не имея ни малейшего представления, что им отвечать. Как можно с таким мириться? Это совершенно нетерпимая ситуация.

–Когда он намерен это объявить?—спросил Парментье.

–Я слышал, в воскресенье,—сказал Моршах. –На праздновании Тайной вечери он произнесет проповедь, призывающую все верные Властителю нации присоединиться к кампании.

–Вы нашли точное слово, Жан-Поль,—сказала профессор Зайдель, обращаясь к декану. –Это нетерпимая ситуация. Мы должны его остановить.

–Нужно созвать чрезвычайное заседание Совета,—сказал фон Лансберг.

–Как?—спросил Парментье.

–Ну, связаться со всеми его членами и вызвать их в Женеву.

–У вас есть полный список с именами и адресами? Потому что у меня, например, его нет. Подозреваю, что его единственный экземпляр хранится у президента.

–Кое-кого я знаю, но про некоторых никогда раньше не слышала,—сказала профессор Зайдель. –И потом, он же наложил прямой запрет на наше общение. Уверена, эта встреча уже его нарушает.

На какое-то время повисла тишина.

–Как мы позволили себе оказаться в этой абсурдной ситуации?—сказал декан.

–Надо просто идти к нему и требовать встречи, прямо сейчас,—сказал фон Ландсберг, ощетинившись вместе со своим деймоном-барсуком.

–Он в Париже,—сказал банкир.

–Значит, завтра. Когда вернётся!

–Принципиальная, базовая проблема—сокрытие информации,—сказал декан. –Что-то происходит, а сведения об этом до нас доходят лишь косвенно. Или в виде слухов. Взять хотя бы того военного, со взрывом.

–Что за взрыв?—сказал Ландсберг. –О чём вы?

–Некий гвардейский офицер, действуя в одиночку, взорвал в лесу над Ле-Диаблере не то мину, не то гранату. При этом пропал или погиб человек. И никто ничего не знает. Вернее, не хочет говорить, когда об этом заводишь речь.

–Кажется, я про это слышал,—сказал фон Лансберг. Фамилия этого военного не то Шнайдер, не то Шрайбер. А может, Штайнер. Возможно, это была лишь случайность.

–А это имеет какое-то отношение к нашим нынешним заботам?—спросил банкир.

–Только в том смысле, что об этом нас тоже держат в неведении,—сказал декан.

–Это не первый раз, когда решения принимаются без нашего участия,—сказал фон Ландсберг. –Был ещё тот странный случай с деймоном, который не исчез, когда у этого, как там его… у немецкого профессора случился сердечный приступ. Нас не проинформировали о решении опубликовать текст его лекции.