Я осознаю это мгновенно: за все три дня он ни разу не отходил от меня ни на шаг и не открывал окон. Поэтому я тоже медленно поднимаюсь, и инстинкт самосохранения заставляет меня отступить в другой конец комнаты.

Когда он заговаривает, его голос звучит со смертоносной серьезностью человека, который вот-вот потеряет рассудок и изо всех сил пытается остановить этого несущегося напролом носорога.

— Сгинь с глаз моих. Чтобы я тебя больше никогда не видел.

Холод пробирает до самых костей.

Я растерянно смотрю на его силуэт. Абсолютное, обнаженное совершенство, позолоченное солнечным светом, способное вдохновить древнегреческих скульпторов.

То самое важное во мне, что сломалось в день его официального отказа, не ломается вновь. Оно рассыпается в мелкую пыль. И от этого становится еще хуже, чем раньше. Внутри сердца селится вечная стужа, и это никак не связано с моей большой белой акулой.

Молча повернувшись, я нажимаю на настенную панель, за которой спрятаны два моих платья. Она открывается, и я натягиваю одно из них через голову. Тихо, как мышка, я выскальзываю за входную дверь и закрываю ее за собой.

Несмотря на бешено колотящееся сердце, я чувствую себя безжизненной. Вина и стыд кружат где-то рядом, словно голодные змеи, готовые разорвать горло в клочья. Я даже не знаю, куда иду, просто проскальзываю под новыми канатами, ограждающими крыло, и спускаюсь по парадной лестнице.

Но они все знают. Они все ждут.

Флорес, Франческа, леди Дракос, Селена и целая толпа слуг собрались в вестибюле.

— А вот и она, — шипит Франческа, стоит мне ступить на последнюю ступеньку. — Схватить ее.

Флорес вскидывает руку, и золотая цепь срывается прямо с его ладони, с брутальной силой захлестываясь на моем ошейнике.

Я качаюсь назад, но он дергает руку, и я лечу на пол. В самый последний момент мне удается смягчить падение — ладони с громким хлопком ударяются о холодную плитку. Флорес резко тянет снова, и меня волоком тащат по земле к ним. Руки взлетают к цепи, шею прошивает дикая боль, едва затянувшаяся кожа лопается вновь. Я оказываюсь на спине, скользя по плитам, пока не замираю у их ног.

Перевернутые силуэты Флореса и Франчески смотрят на меня сверху вниз. Король драконов разочарованно качает головой, а его невестка, скрестив руки на груди, сверлит меня яростным взглядом.

— Ты погубила эту семью, — шипит она.

— Навряд ли это моя вина, — бормочу я.

— Ты права, — произносит Флорес.

От такого неожиданного ответа я растерянно смотрю на него снизу вверх, не имея ни сил, ни желания подниматься с пола.

— И это тоже навряд ли твоя вина. — Он кивает на Франческу.

Самовлюбленная драконица сует мне под нос телефон со сводкой новостей и заголовком:

РАЗРУШЕНИЕ ОБИТЕЛИ ЛИЛИ: Сотни пациентов остались без крова после «нелепого» несчастного случая.

Чуть ниже красуется фотография дымящихся руин крупнейшей психиатрической лечебницы в стране. Если бы я могла провалиться сквозь землю, я бы провалилась. Эта больница была гордостью и радостью Косы. Делом всей его жизни. И из-за аукциона, из-за алчности этих тварей они уничтожили нечто важное и прекрасное.

Сзади доносятся шаги. Я приподнимаю голову ровно настолько, чтобы увидеть стоящего на вершине лестницы наследника драконов в свежем черном костюме и рубашке. Лицо его мрачно, челюсти сжаты.

— Я готов, — говорит он.

— Нет, не готов, — усмехается Флорес.

Я не знаю, что происходит с Ксандером после этого. Каковы последствия того, что он выкупил меня. Знаю лишь, что после того, как ученые осматривают меня в лаборатории, меня возвращают в комнату Флореса Дракоса, куда уже перенесли мою клетку.

И в ту ночь, пока я лежу, свернувшись в самый крошечный комочек в углу клетки в этой роскошной спальне, я слышу, как Флорес трахает кого-то, кто определенно не является его женой.

И только когда я слышу, как он называет ее имя, сквозь оцепенение пробивается струйка отвращения.

— Франческа, — стонет Флорес.

Глава 49

Ксандер

Blood Upon the Snow — Hozier & Bear McCreary

От такого позора уже не отмыться. Позор, который я навлек на семью, позор, в который я сам себя замуровал. И сейчас, сидя в кабинете отца напротив него и моей связанной огненной клятвой жены, я наполовину уверен, что они снова вышвырнут меня вон.

Я наблюдаю за ними вяло. Безэмоционально. Во мне больше ничего не осталось. Ни злости. Ни ярости, ни бешенства, ни раздражения.

Четыре ночи назад во мне что-то умерло. Это единственное объяснение тому, что последовало дальше.

— Вот уже три дня, — произносит отец, — я задаю себе один и тот же глупый вопрос. — Он прищуривается, глядя на меня. — Какой демон вселился в моего наследника в ночь аукциона? Был ли это заговор против меня? Против семьи? Какая-то изощренная, давно спланированная месть? — Он качает головой. — Но нет, я почти сразу исключил этот вариант, ведь ты не настолько умен и не настолько глуп, чтобы состряпать настолько очевидный и скудоумный план.