Куча людей заболели рождественским гриппом. Другие популярные дни болезни включали День благодарения, канун Нового года и четвертое июля. Если вы лично не смогли заболеть, вы всегда можете рассчитывать на кого-нибудь из членов семьи или вам спонтанно понадобится уход за кошкой, страдающей недержанием. Я знала, что нашему отделению медсестер не разрешается спрашивать, почему люди взяли больничный, из-за какого-то положения профсоюза, запрещающего это делать. Было бы здорово, если бы я когда-нибудь смогла взять день для заботы о психическом здоровье. Могла бы сослаться на слепоту: просто не вижу смысла туда идти.

Я чувствовала себя такой уставшей, как и ожидала, когда встала и в полудреме поехала на работу. Добравшись до гостевой парковки, я чудом нашла место совсем рядом с дверью — что неудивительно, ведь всё ещё были праздники, — и припарковалась. Для остального мира всё ещё было Рождество. Для меня Рождество ощущалось как вчерашний день, а сегодня казалось чьим-то завтрашним. Ночные смены ужасно искажали ощущение времени, если не пытаться с этим бороться, и особенно тяжело приходилось зимой, когда было пасмурно и темно. Сегодняшний день не стал исключением. Солнце почти скрылось — лишь тусклая давящая светлая полоса, похожая на начало мигрени, пряталась за плотными облаками.

Я вышла из машины, заблокировала двери изнутри, закрыла дверцу и направилась к вестибюлю. Кто-то стоял снаружи на небольшом участке газона и блевал над мусорным баком. Что может быть типичнее праздников, чем алкогольное отравление. Я ускорила шаг, пока этот человек не успел прийти в себя настолько, чтобы остановить меня и спросить дорогу.

Яркие огни вестибюля заставляли мужчину, стоявшего за первой парой автоматических дверей, отбрасывать длинную тень. На нём был плащ с высоким воротником и широкополая шляпа с низко опущенными полями. Когда я подошла, он поднял голову — и я увидела его лицо.

Чёрт. Дрен.

— Здравствуй, медсестра.

Меня охватило глубокое чувство несправедливости, искреннее и сбитое с толку, которое обычно испытываешь только в детстве. Это был мой дом, иногда даже больше, чем моя квартира. Как он смеет приходить сюда, угрожать мне. Я стиснула челюсти.

— Твой брат каждую ночь ночует в Армори, — холодно бросил Дрен. — Пожалуй, это всё-таки лучше, чем мёрзнуть на голой земле. Но что с тобой, сестричка-медсестричка? Не любишь брата? Или именно из-за него ты здесь? — Он скользнул взглядом вглубь вестибюля.

— Держись подальше от моей семьи, Дрен.

— А с чего бы? — В его глазах плясало злое веселье — он явно упивался моим удивлением. — Ты по-прежнему у меня в долгу.

— Не понимаю, как я могу тебе отплатить, если у меня ничего нет.

— О, есть. И ты заплатишь ровно столько, сколько я назову, — протянул Дрен. Он оскалился, и я увидела клыки — они заметно выдавались вперёд, длиннее остальных зубов. — До нас дошли слухи, что сам Король Зима покоится на твоём этаже. Принеси мне кровь королевского оборотня. Иначе я выпью твоего брата досуха.

Я судорожно сглотнула и невольно отступила на шаг.

— Но… ты не можешь… это запрещено.

— Запрещено — не значит, что меня успеют остановить. Поверь, я бываю пугающе быстрым. — Он молниеносно выхватил из ножен серп и крутанул рукоять в единственной здоровой руке: лезвие описало сияющий золотой круг, вспыхивая в тусклом свете. — Любопытно… правда ли королевская кровь голубая? — Он нарочно растянул «р» в слове «королевская», вкладывая в него издевательскую насмешку. — Никогда не пробовал добычу с такой высоты пищевой цепи.

— Но… зачем?

Он замер, перестал крутить лезвие и склонил голову, глядя на меня так, будто изучал под микроскопом. Этот взгляд был совсем не человеческим — он напоминал неподвижный, холодный взор насекомого.

— Выбирай: либо кровь, либо жизнь твоего брата. Твоё любопытство сейчас ничего не стоит.

Если Джейк сорвётся сам по себе, я, возможно, сумела бы это пережить. Я столько времени удерживала его на краю, что никто не вправе винить меня за усталость. Но если его смерть ляжет на мою совесть — потому что я могла что-то сделать и не сделала? — я никогда себя не прощу. В моей работе были гордость и честь… но семья — это иное.

— Сколько? — вырвалось у меня прежде, чем я успела додумать мысль до конца.

— Вот это моя девочка. Скажем… одну щедрую каплю.

— В жидком виде или в сухом?

Дрен рассмеялся — жёстко, без капли тепла.

— Удиви меня.

Я не представляла, как пронести кровь из палаты, где я даже не главная медсестра, — а если догадки Джины верны, у двери уже могли стоять охранники.

— Если я это сделаю, мы квиты?

— О нет. Твой долг никуда не денется. Просто с остальными платежами мы разберёмся позже. — Он убрал оружие в ножны.

Я втянула воздух, пытаясь собраться с мыслями.

— Дрен, скажи хотя бы зачем?

— Если скажу сейчас, придётся тебя убить, девочка. И это чистая правда. — Он на миг замер, будто позируя для эффектной сцены, и резким движением поднял воротник, укрываясь от последних, едва живых лучей вечернего солнца. — Я бы сказал, что мне это не понравится, но это была бы ложь.

Он надвинул шляпу ниже, скрывая лицо, и шагнул навстречу угасающему дню.

***

Блядь, блядь, блядь.