На всех стойках для капельниц висели четки. В палате набилась целая латиноамериканская семья, но больше всего шума исходило от пожилой женщины, которая плакала и причитала знакомый припев: «За что, Господи, за что?». В этой больнице абсолютно все хотели получить ответы от Бога, но Его никогда не оказывалось рядом, чтобы эти ответы дать. При моем появлении она подняла голову, и я заметила, что из-за слез и слишком рьяного утирания лица платком у нее начисто стерлась одна из нарисованных бровей. Рядом с ней мерил шагами комнату пожилой мужчина, а у изголовья кровати стояла молодая девушка и гладила моего пациента по щеке. Медсестра, которую я сменяла, стояла напротив нее и настраивала инфузионную помпу.

— Здравствуйте, — я постучала по косяку, и медсестра вышла ко мне в коридор.

Свой отчет она сдала коротко и абсолютно безэмоционально. «Всё видела, всё умею» — таков был негласный девиз любой медсестры из реанимации травмы. Синдром невинного свидетеля. Разборки уличных банд. Огнестрельное ранение в позвоночник. На данный момент полный паралич, и по мере нарастания отека чувствительность продолжает падать. Пациент на вазопрессорах для искусственного поддержания средних показателей давления.

Травма от выстрела, кавитационный след от пули или последующий отек сотворили с его позвоночником страшные вещи. Он уже потерял способность двигаться, и по мере прогрессирования травмы способность чувствовать ускользала от него — сантиметр за сантиметром. Мы вместе с медсестрой проверили настройки капельниц и провели пальцами по его боку. Нащупав место, где чувствительность окончательно пропадала, мы поставили еще одну точку фиолетовым маркером, будто превращали его в бумажную куклу для игры «соедини точки», добавляя точку за точкой. Причитания на испанском за спиной не прекращались ни на секунду.

Воспользовавшись тем, что прежняя медсестра ушла, я тоже покинула палату. Мне нужно было подтвердить прием смены на компьютере в коридоре, а заодно полистать историю болезни и текущие записи врачей.

По правде говоря, я просто пряталась.

В медколледже у нас были лекции по культурным различиям, но там нас учили не столько понимать другие традиции, сколько просто «Быть Вежливыми» с людьми иных верований. Эта часть обучения зашла мне так хорошо, что теперь я могла «Быть Вежливой» даже с вампирами, так что со здешней ситуацией я уж точно должна была справиться. А часть меня всё никак не могла забыть тот позорный случай: я спросила у пациента, не frijoles (фасоль) ли он, вместо нормального «frio» (холодно).

Я какое-то время изучала медицинскую карту, стараясь сохранять максимально официальный вид, и узнала то, что в общем-то уже понимала: на койке лежал Хавьер Родригес, мужчина, восемнадцать лет. И это была последняя ночь в его жизни, когда он еще хоть что-то чувствовал ниже шеи.

Я закрыла карту, мысленно произнесла короткую молитву, надеясь, что врачи уже ответили на все самые страшные вопросы на прекрасном, красноречивом испанском, и вошла в палату.

ГЛАВА 16

ГЛАВА 16

У Хавьера были короткие темные волосы и широкие плечи. На нем была больничная рубашка и пластиковый воротник Шанца, фиксирующий шею в правильном положении и обеспечивающий покой.

Над ним стояла и гладила его по волосам то ли сестра, то ли девушка. Она была поразительно красива. Четкие, высокие брови над большими, густо накрашенными ресницами, губы обведены красным карандашом, но сама помада стерлась в центре — оттого, что она то и дело целовала Хавьера в лоб. Ее прямые черные волосы спадали на кровать до самых его подмышек.

— Привет. Я — Эди и буду вашей медсестрой следующие четыре часа, — сказала я, пытаясь перекричать плач его матери. Он буркнул.

Я наложила манжету тонометра, измерила температуру, проверила пульс, послушала легкие. Небольшая повязка под правой ключицей пропиталась цветом запекшейся крови. Я взяла маркер и обвела её контуры на всякий случай — если рана снова откроется.

— У тебя что-нибудь болит?

Хавьер метнул на меня взгляд темных глаз, а затем снова уставился в потолок:

— Нет. Ничего.

Стоявшая рядом девушка кивнула и снова принялась его гладить. Мать продолжала рыдать, издавая нечленораздельные звуки.

— Я могу что-нибудь сделать для вас? — спросила я его, а затем обвела взглядом всю палату.

— Café, — отозвалась девушка, которая не плакала. Она точно была его девушкой. Я поняла это по тому, как она на него смотрела.

— Конечно, — ответила я и попятилась к двери.

***

Я прошла мимо череды палатных боксов в отделении травмы. Ни в одном из них не было счастливых людей. Это, помноженное на время года, делало атмосферу вокруг особенно мрачной. Я зашла в комнату с табличкой «Питание» — как будто из какого-то «Звездного пути» — и приготовила растворимый кофе. Пока я насыпала сухие сливки и сахар в дополнительный пластиковый стаканчик, по громкой связи объявили, что часы посещения на сегодня окончены.