— Я думал, ты будешь учить испанский для работы. Или французский — ты всегда была сентиментальной романтичкой. Но немецкий? Странный выбор.

Я скрестила руки, непривычная к роли пассажира в собственной машине. Ему повезло, что дедушка не взорвался, не выстрелил лазерными лучами и не сделал ничего другого, что обычно делают разгневанные немецкие призраки.

— Просто он был по хорошей цене в магазине. Куда мы едем?

— В «Моллис».

— Отлично. — Я знала это место: оно было недалеко от моего дома. Там готовили отличный стейк в панировке с яйцами и картошкой. — Как твои дела?

— Довольно хорошо.

— Где ты был всё это время? — настаивала я.

— Так, то тут, то там. — Он бросил на меня короткий взгляд и продолжил вести машину. А хотела ли я на самом деле знать честные ответы на эти вопросы? Наверное, нет. Мы погрузились в лёгкое молчание людей, которые любят друг друга — или, по крайней мере, один любит другого, а зависимый любит её, пока это ему выгодно, — и которым, по сути, уже не о чем говорить.

* * *

Наше молчание продлилось до тех пор, пока мы не заказали завтрак. Он взял кофе, я — холодный чай, прижимая кубики льда языком к губе, и мы делали вид, что наверстываем упущенное.

— Послушай, Джейк, серьёзно — как твои дела? — Мне хотелось протянуть руку и закатать рукава, чтобы проверить самой. Но сейчас он выглядел таким опрятным — по крайней мере, выбритым, — что мне не хотелось разрушать иллюзию. Это я выглядела побитой — чёрт, у меня была разбитая губа в доказательство. Если всё в моей жизни пойдёт под откос, я хотя бы могу притвориться, что мой брат наконец пришёл в себя. Но медсестра во мне не позволяла не спросить: — Ты всё ещё… экспериментируешь?

Он уставился вдаль, сквозь витринное стекло, украшенное росписью с фальшивым рождественским снегом. Взгляд был на тысячу ярдов, но, по крайней мере, зрачки сужались.

— Какое-то время да. — Он вдохнул и выдохнул. — Но теперь я разорен.

Он выглядел таким грустным и покинутым.

— У меня дома ещё остался диван? — спросила я нарочито шутливым тоном, чтобы развеять настроение.

— Не разорен в смысле без денег — ну, да, и это тоже. — Он посмотрел на меня с сожалением. — Я имею в виду, что я сломан внутри.

— В каком смысле?

— Не знаю. Синапсы в голове. Эди, я даже не могу толком напиться. Насколько это грустно? — спросил он совершенно серьёзно.

— Не очень. — Скоро ему придётся найти работу, чтобы в ней потеряться, может, девушку. Скоро он станет нормальным. Если бы только это заклинание продлилось.

Официантка принесла нашу еду. Стейк в панировке и яйца с подливой из «Моллис» были такими же вкусными, как я помнила.

— Можно я тебе кое-что скажу? И ты не подумаешь, что я сумасшедший? — спросил он.

Что может быть безумнее смерти на вампирском суде?

— Конечно, Джейк, — сказала я с набитым ртом.

— Я думаю, — он огляделся, затем наклонился ближе, — я думаю, я часть какого-то эксперимента.

Я чуть не подавилась яйцами. С трудом проглотила кусок и сделала большой глоток чая.

— Правда?

Он изучил моё лицо.

— Ты думаешь, я сумасшедший.

Я не знала, что сказать, и решила подстраховаться:

— Ну, ты ведь принимал много наркотиков, Джейки.

— Серьёзно, Сестрёнка — мы с тобой оба знаем, что это странно, да? Я даже не могу напиться. — Он вздохнул, глядя в свой чистый кофе. — Даже не могу напиться.

— Может, это шанс начать заново? — предложила я. — Теперь, когда ты чист, можешь начать с чистого листа.

— Мне двадцать восемь, Сестрёнка.

— И что? Никогда не поздно начать заново. — Я старалась говорить так, будто действительно в это верю.

— Ты что, последнее время читаешь надписи на церковных вывесках?

Если бы читала, все они были бы апокалиптическими. Они были правы — конец был чертовски близок. Я покрутила кусок стейка в подливе на тарелке, чтобы выиграть время на размышления.

— Я просто хочу видеть тебя счастливым, Джейк.

— На наркотиках я был счастлив. У меня не было ни одной плохой минуты, пока я сидел на героине. Некоторые видят вещи, какую-то безумную чушь, разговаривают с Богом. На героине я был Богом. Это сложно переплюнуть.

— Хм, — я изучала его лицо: опущенные глаза, полные, но хмурые губы. Красивый, но глубоко несчастный. На мгновение я разозлилась — я купила ему этот второй шанс, возможно, ценой своей души, и ради чего? — но я никогда не могла долго злиться на Джейка. Он был моим братом.

— Кто, по-твоему, мог бы ставить на тебе эксперименты? — спросила я как можно нейтральнее.

— А тебе-то что? — сказал он и пожал плечами. Я подождала, пока официантка дольёт ему кофе, прежде чем цыкнуть на него.

— Я твоя сестра. Конечно, мне не всё равно.

Он посмотрел в чашку, прежде чем ответить:

— Не знаю кто. Но думаю, знаю где. Арсенал.