— Правда? — удивилась я. — То есть… конечно!

Мясник ухмыльнулась:

— Действие происходит в палате четыре. Держи оборону здесь, а мы позовём тебя, когда понадобишься.

Я выпрямилась за сестринским постом. Это был удивительный поворот событий. Мне доверили весь этаж. Ты не становишься дополнительной помощницей, если тебя не считают действительно полезной. Мясник была в палате четыре с Чарльзом — скорее всего, разговаривал со всеми посетителями, которых я видела отсюда в комнате, — а Джина была за углом со своими пациентами. Остались только я и сестринский пост. Я села и почувствовала себя по-настоящему официально.

— Я главная, я главная, — напевала я себе. — Мясник ушла, так что я главная. — Я услышала хихиканье из «загонов оборотней». — Я ещё и главная над Джиной, — продолжила я, и раздался откровенно громкий смех.

Нужно было заказывать анализы и пополнять тележки — я старалась делать всё, что помнила, видя, как это делает Мясник, усердно. Это заняло около тридцати минут.

— Нужна помощь, Джина? — крикнула я, когда все тележки были заполнены.

— Пока нет. Спасибо! — отозвалась она.

— Ну тогда… — я поправила шнурок бейджа, как галстук. И тут мой бейдж начал светиться.

О нет. Я огляделась.

В дверном проёме палаты четыре стоял ребёнок и смотрел на меня, как жуткий ребёнок из любого японского фильма ужасов. На нём был тёмный костюм, идеально сшитый для его крошечной фигурки ростом в четыре фута (120 см), начищенные туфли и галстук-бабочка. Я помахала рукой:

— Вам что-то нужно? — с надеждой спросила я. Он продолжал смотреть.

Из окна выглянула женщина персидской внешности, ее роскошные темные волосы были собраны высоко на макушке. Она посмотрела на мальчика, потом на меня, а затем улыбнулась.

— Гайус, она защищена, она не может тебя услышать. — Мальчик посмотрел на неё, и она погладила его по плечу. — Иди, скажи ей, чего хочешь.

Он — Гайус — открыл рот, чтобы заговорить, но звука не было. Как давно ему не приходилось говорить?

— Я… я хотел бы стакан воды, — запинаясь, произнёс он.

Я улыбнулась ему и встала:

— Со льдом или без?

— Со льдом. Пожалуйста.

— Без проблем. — Я пошла за водой со льдом, а когда вернулась, заглянула в палату четыре.

Палата четыре была одной из самых больших — примерно десять на десять футов: наше отделение было изогнутым, и палата находилась на изгибе. В комнате толпилось множество людей, тихо перемещаясь между блестящими стойками для капельниц. Все они были одеты в элегантную повседневную одежду, словно только что вернулись с делового обеда, который мог бы состояться на роскошном поле для гольфа. И все они полностью игнорировали меня. Я хотела что-то сказать — о них или им, — посетителям положено быть не больше двух одновременно, — но я слышала только свист и щелканье всех капельниц, прикрепленных к стойкам, работающих на полную мощность.

Над головой — боже мой. Мы делали здесь массу переливаний, учитывая, кем были наши пациенты. Но я никогда не видела переливания такого масштаба. С крюков на потолке свисали двадцать мешков с кровью, насосы перегоняли их содержимое на полной скорости в пациента на кровати. Я пока не могла разглядеть пациента сквозь толпу, но выглядело серьёзно. Я постучала в дверь, привлекая внимание:

— Мне вызвать врача?

Ближайшие ко мне посетители заметно вздрогнули. Мясник посмотрела на меня из‑за плеча пациента, где устанавливала новую линию:

— Надевай халат и ставь дополнительные периферические линии.

Я выскочила из комнаты, чтобы выполнить приказ, затем бросилась обратно и протиснулась сквозь всех людей в костюмах от Armani.

Мужчина уже был лабиринтом трубок для капельниц — будто пластиковый паук спустился с потолка и начал его опутывать. Руки, предплечья, локти, яремные вены, стопы — я не видела ни одного места, куда можно было бы поставить линию, где её ещё не было. Чтобы нуждаться в таком количестве крови, у него должно быть внутреннее кровотечение, огромное, — но его живот под халатом был мягким на ощупь.

— Куда? — спросила я, наконец сдаваясь.

Один из мужчин позади меня начал говорить на языке, которого я никогда раньше не слышала. Чарльз жестом подозвал меня к изголовью кровати, установив ещё один насос на максимальный поток. Он сделал жест, будто застёгивает губы на молнию, и оттолкнул меня руками. Я отступила на шаг.

Пациент дёрнулся. Раньше я не замечала фиксаторов. Он был зафиксирован в четырёх точках, но не слишком туго. Его руки бились о наручники, связанные ноги дёргались в кровати, прежде чем вся его спина выгнулась в спазме, приподнимая его, а затем опуская обратно.