Я чувствую себя дерьмом.

— Слушай.Я…

Она отмахивается,но я не могу не заметить пелену грусти,окутывающую ее.Невидимая сила притягивает меня к ней без колебаний.Она так близко,что я вижу веснушки,рассыпанные по ее носу.

— Это не так.Я… — мой пульс учащается,когда ее нижняя губа дрожит,и я теряю дар речи.

— Мне нужно идти,— выдавливает она,и я вижу,что ее горло сжимается.

Глаза Элизы блестят,сдерживая слезы.

Возле входной двери она останавливается и расправляет плечи.

— Я не благотворительный случай,— говорит она с резкостью,которая жжет,как порез от бумаги.

Черт. Видеозвонок в воскресенье. Я даже не знаю, зачем я это сказал.

Теперь, когда я знаю, что она была в приемных семьях, это еще хуже. Сколько раз она слышала это в детстве? У меня сжимается желудок. Я выбегаю через заднюю дверь, благодарный за ледяной утренний воздух, и со злостью провожу рукой по волосам.

Возможно, я унаследовал от отца больше, чем готов признать.

Жгучая боль от пощечины все еще горела на моей щеке, а табель успеваемости был разорван в клочья на ковре.

— Если ты не выше их,ты никто.

Мой телефон звонит, и я хватаюсь за эту возможность, лишь бы не быть поглощенным чувством вины.

— Уже скучаешь по тому, как я надирал тебе задницу? — подкалываю я Адама.

— То, что вы с Логаном делили пеленки и спарринговались до того, как научились ходить, не значит, что ты лучше, — фыркает Адам.

— Доска в спортзале говорит об обратном, — усмехаюсь я.

— Пьера из отдела разработок – единственная, кто шумит внутри компании, — Адам переходит к делу, поскольку не может мне возразить. — Она рассказывает бедным душам, которые пользуются лаунджем для сотрудников на четвертом этаже, что у вас были ежемесячные свидания, а ты избегаешь ее с января.

— Мы не ходили на свидания, — рявкаю я на него. Сотрудники – табу. Корпоративная и личная политика. — Это были встречи.

— Мне не нужно объяснять, я не отдел кадров, — говорит он многозначительно.

— Ты вообще там не работаешь, но знаешь о происходящем больше, чем кто-либо другой.

— Мое обаяние – универсальный ключ, — ухмыляется он в трубку, раздражая меня своим хорошим настроением.

— Или твоя способность шантажировать людей. К счастью, ты у меня на зарплате, и у тебя на руках подписанное соглашение о неразглашении.

— Я бы обиделся, что ты не упомянул, что я твой лучший друг и я скорее вырву себе глаза, чем продам твои секреты, но ты в бедственном положении, так что я пропущу это мимо ушей.

— Как великодушно с твоей стороны, — говорю я безэмоционально.

— С другой стороны… — Адам снова переходит в деловой режим. — «UniCore» ведет себя довольно уверенно в отношении следующего тендера Пентагона, поскольку до него остался месяц, а тебя нигде не видно.

Я снова начинаю ходить по комнате, мои шаги направляют меня к запретному сараю Элизы.

Этот тендер стоит миллиарды, а я отстранен, хотя физически вполне способен возобновить свои обязанности. Я не знаю, как Джозеф ожидает, что я буду расслабляться.

— Я бы не волновался. Твоя сестр… — он осекается. — Твоя команда подготовила презентацию.

Как всегда, я притворяюсь, что не замечаю, как он спотыкается при любом упоминании Джеки. Ничего хорошего из этого не выйдет.

— У «UniCore» в кармане сенатор Джексон. У него большое влияние в комиссии.

Адам усмехается, и я готов поспорить, что этот самодовольный ублюдок не мог дождаться, чтобы поделиться со мной этой новостью.

— Скажем так, это не имело бы значения. Их система спутникового слежения промахнулась во время последних тестов. Существенно.

Я даже не хочу знать, как он это выяснил. Это тонкая грань между сплетнями и корпоративным шпионажем.

— Они уверены, что вам нечего будет показать, потому что ты управляешь шоу, а ты в неведении.

Я вздыхаю, и хватка на моих легких слегка ослабевает.

— Я ценю, что ты не отстраняешь меня.

— Тебе следует успокоиться, — подчеркивает он. — Но я никогда не соглашался держать тебя в неведении, — это, вероятно, означало также избегать мою мать, как чуму.

— Я знаю, что это все усложняет для тебя.

Адам знает меня слишком хорошо.

Он был тем, кто видел меня и прикрывал спину в самый низкий момент моей жизни. Или в том, что я считал самым низким, пока четыре месяца назад все не произошло. Каким-то образом мои мысли возвращаются к той большеглазой медно-рыжей женщине, которая вышла из дома в слезах. Есть ли у нее в жизни такой Адам? Без семьи, с болезненным разрывом и друзьями-отбросами, есть ли кто-то, к кому она может обратиться? Если бы был, разве она не остановилась бы у них, вместо того чтобы планировать жить в развалюхе?

Я не обязательно жесток. Я ставлю людей на место, когда им нужно напоминание. Но она не заслужила, чтобы с ней так говорили.

— Что случилось? Ты более молчалив, чем обычно.