С тех пор как женщина в маске напала на неё в номере отеля и вырубила уколом, бог знает сколько часов могло пройти. Где-то посреди дороги ей вкатили ещё одну инъекцию в бедро, и каждый раз она просыпалась со всё более жуткой головной болью.

Интересно, который теперь час?

В животе урчало, но в туалет хотя бы пока не приспичило по-настоящему. Может, было уже девять или десять вечера. А может, и позже. И эта чёртова машина всё никак не желала остановиться. А значит, они давно уже за пределами Парижа.

Ни клаксонов, ни встречного движения! Дорога, похоже, вела глухими просёлками, через холмы и грохочущие деревянные мосты. Уже много, много километров. Куда-то. В Бельгию, в Бретань, в сторону Германии или на юг, к Средиземному морю?

Чем дольше она думала об этом и рисовала себе всевозможные кошмары, тем сильнее её охватывала паника. От тряпичного кляпа подкатывала тошнота, приходилось то и дело сглатывать. А дышать получалось только неглубоко, через нос. Не слишком резко — иначе мешок присасывался, мешковина царапала сильнее, и на несколько секунд воздух переставал поступать.

Сохраняй спокойствие, — внушала она себе.Думай!

Куда тебя везут?

Что они задумали?

Накачать ещё большим количеством наркоты? Сунуть в бордель? Вырезать органы? Воображение рисовало самые дикие картины — и накатывал новый приступ паники. Тело деревенело, нос ловил воздух короткими толчками.

Расслабься!

Слёзы текли по вискам. Сейчас она почти мечтала о новом уколе — чтобы хотя бы задремать и чтобы мысли наконец угомонились. Но в эту минуту голова была кристально ясна. Её обволакивала непроглядная чернота. Ни автомобильных фар, ни света фонарей. Хотя нет! Что-то есть. Сквозь рёв мотора пробивались звуки. Колокольный звон. Сосредоточившись, она стала считать. Три… четыре… пять… шесть… семь… но тут машина отъехала слишком далеко. Чёрт!

Потом донеслось что-то похожее на автомобильное радио. Видимо, шли новости. Значит, наступил ровный час. Но какой?

Через несколько минут радио смолкло. Зазвонил мобильный. Раздалась мелодия «Марсельезы», французского гимна. На втором звонке кто-то ответил. Должно быть, водитель. Голос пробивался через жестяную стенку. Спереди. По ходу движения. Значит, он сидел в кабине.

Татьяна затаила дыхание и прислушалась. Голос был французский. Мужской. Глухой, низкий и чуть хриплый. Но слишком тихий, чтобы разобрать подробности или хоть отдельные слова. Она склонила голову, поворачивая ухо к звуку.

Сосредоточься!

Вдруг это тебе что-нибудь даст!

И вот она кое-что разобрала.

— …bien sûr que oui… oui, naturellement… oui, Madame! Merci.

Всё!

Разговор, похоже, закончился.

Татьяну невольно перекатило на бок. Машина вошла в очередной поворот, потом пошла слегка в гору.

Oui, Madame!

Значит, мужчина получал указания от женщины. От той самой, что усыпила её в отеле? Наверняка похищение связано с той костяной иглой и исчезновением Элизабет. Какая ещё могла быть причина?

Отпечаток пальца Элизабет нашли в антикварной лавке месье Бонне, вспомнила она. Вообще-то этого никак не могло быть. Но его нашли ещё и на вилле убитого месье Руссо.

С кем говорил водитель?

И вдруг она поняла, что напомнил ей тонкий аромат в машине. Но мысль была слишком абсурдной и слишком страшной, чтобы в неё хотелось верить.

Духи Элизабет.

Десятью годами ранее

Эме было четырнадцать. Вот уже четыре года она училась в «Элит Мондэн», элитном спортивном интернате в Париже — огромном, унылом и безлюдном строении, словно бы бесконечно далёком от дома. Пока она корпела здесь над латынью, французским, математикой, физикой, химией и биологией, и поместьем, и состоянием её родителей распоряжался назначенный судом опекун.

Она едва дожидалась дня, когда наконец сдаст выпускные экзамены — баккалореа — и вступит в родительское наследство. Тогда она забудет всю никчёмную дребедень, которой её здесь пичкали, и станет изучать то, что по-настоящему её завораживало. Ведь литература, история искусств и изобразительное творчество были единственным, что она любила. В этом она целиком пошла в мать. От отца ей досталась лишь страсть к спорту. Всё прочее, чему её учили в «Элит Мондэн», оставляло её холодной. Среди этого не было ничего, что нужно ей для жизни, что помогло бы ей или хотя бы было интересно.

В отличие от сверстниц-одноклассниц она была уже взрослой — да и поступила в интернат взрослой, в десять лет. С тех пор мало что изменилось. Пока глупые клуши без конца строчили друг другу сообщения и бессмысленно хихикали, стоило мальчишкам пробежать мимо спортплощадки, Эме упорно тренировалась, читала книги о живописи, архитектуре, скульптуре, музыке и стрелковом оружии. Она нетерпеливо ждала, когда в девятнадцать сможет наконец получить разрешение на оружие.