Сегодня, когда Эме в спортзале в очередной раз вколотила баскетбольный мяч в кольцо так, что громко взвыли стойки, остальные девчонки ушли с площадки, не удостоив её и взглядом. У многих остались синяки на плечах и ногах от её пасов — она лупила жёстко, без всякой жалости. Кто не сумел поймать мяч, пусть прочувствует его на себе. Моя философия! Всё просто! Снисхождения она не знала. С каким удовольствием она перестреляла бы всех этих стерв одну за другой.

— Эме!

— Чего? — Она остановилась и стала гонять мяч из руки в руку, пока учительница физкультуры шла к ней.

— Я знаю, ты ненавидишь остальных как чуму, — сказала мадам Воклен, высокая, стройная, отлично тренированная женщина лет сорока, ещё десять лет назад выступавшая за национальную сборную по плаванию. — Ты лучшая в семиборье, но в спорте дело не только в жёсткости и боевом духе, но и в умении работать в команде.

Плевать на команду! Именно поэтому она и выбрала семиборье — там нет команды, можно тянуть своё дело в одиночку.

— Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, — продолжала мадам Воклен, — но то, что я хочу тебе сказать, важно.

Эме закатила глаза.

— Ну пожалуйста, раз надо.

— Эме! — Голос мадам Воклен стал строгим. — Я говорю это не затем, чтобы отчитать, а затем, чтобы помочь! Ты понимаешь разницу?

— Да.

— Я давно за тобой наблюдаю. Ты невероятно сообразительна и одарена, схватываешь всё гораздо быстрее остальных — и наверняка как раз поэтому другие часто обращаются с тобой как с чужачкой.

«Чужачка» — это было сказано мягко, ещё по-доброму. На самом деле остальные обращались с ней как с инопланетянкой из другой галактики — но это было взаимно, и Эме не волновало ни на грош. Куда больше её раздражало, что прочие учителя попросту не знали, что с ней делать.

— Ладно, буду командным игроком, — сказала Эме в надежде наконец закончить разговор. Уже не одну неделю она замечала, как в мадам Воклен что-то закипает.

— Нет, дело не в этом. Тебе не хватает эмпатии. Внутри ты страшно холодная — тебе нужно наконец оттаять.

— Если бы вы знали…

— Я знаю, что случилось с твоей семьёй. Но ты не единственная сирота в этой школе. Больше вливайся в коллектив, учись заводить дружбу. И ещё тебе надо научиться прощать саму себя.

— Ладно, я себя прощаю, теперь можно идти?

— Эме, отнесись к этому серьёзно!

А она и относилась! Но её повадки не имели никакого отношения к смерти родителей — она всегда чувствовала, что не такая, как все. Возможно, смерть матери это лишь усилило, но мать к тому же была единственной взрослой, с кем у неё была близкая связь. Именно такого человека ей теперь и не хватало. Эме всегда восхищалась жёсткостью матери, благодаря которой та так высоко поднялась. Особой любовью мать не пользовалась, но уважали её повсюду. И ради кого ей теперь, скажите на милость, проявлять эту хвалёную эмпатию? Ради учителей-идиотов, которые, кроме мадам Воклен, понятия не имели, как обращаться с холодным гением?

— Почему бы тебе не пойти в кружок живописи? Или в театральную студию? Им как раз нужен кто-нибудь на второстепенную роль.

Театральная студия. Эме поморщилась. Играть на сцене ей учиться было незачем. Притворяться она научилась ещё в раннем детстве, у матери; там это было жизненно необходимо. И пусть мать обходилась с ней холодно и жестоко, зато всегда была рядом. В отличие от отца, который вечно мотался по командировкам, а если и оказывался дома, находил время только для Давида.

— Спасибо, я подумаю, — пробормотала она.

— Эме, я знаю, ты чувствуешь себя уже совсем взрослой, — сказала мадам Воклен. — Но взрослеть — это ещё и брать на себя ответственность.

— Каждая из этих стерв отвечает сама за себя.

— Я говорю не о них, а о твоём брате!

Эме бросило в жар. Давиду было одиннадцать, в «Элит Мондэн» он учился первый год. При жилистом, крепком сложении он был на редкость чувствительным, застенчивым и тихим — полная противоположность Эме. Она подняла глаза.

— Это вы о чём?

Мадам Воклен вздохнула.

— Твой брат к тебе очень привязан.

Эме не стала спрашивать, откуда той это известно. Ответ она знала. Муж мадам Воклен преподавал у мальчиков, в мужском крыле «Элит Мондэн». С самим месье Вокленом Эме ни разу не сталкивалась, но знала его репутацию: жестокая сволочь, доведшая до слёз уже не одного мальчишку — причём не только словами. Рукоприкладство в «Элит Мондэн» было официально запрещено, но, покуда школа давала нужные показатели, никого снаружи не заботило, что творится в стенах интерната. А показатели школа давала — об этом пеклись учителя. Поговаривали, что иные родители именно поэтому и отправляли сюда детей — чтобы их не только нежили да нахваливали.

Эме страдала от этого не так сильно, как другие: она знала, что и мать одобрила бы такие методы. И, если не считать того, что её срок здесь и без того был наполовину позади, муштра её не сломала, а лишь закалила — сделала твёрдой, как голая сталь, которую день за днём заново перековывают в горнах школьных классов.

И всё же она боялась за Давида. Он был не такой, как она, — мягче, ранимее. Школьные годы будут для него долгими и жестокими, и он вполне может на них надломиться.