— Там, откуда я родом, есть множество способов поддерживать в человеке жизнь, чтобы мучить его подольше. Адреналин, капсулы с нашатырём и средство, что не даёт остановиться сердцу. Кончайте с этим! Скажите, где костяная игла, пока я не взялся за пилу, а после — за кислоту.

Элизабет в отчаянии сглотнула.

— Я не знаю… — выдавила она.

— Как угодно. — Он открыл кейс.

Только не игла, опять! — панически вскрикнул голос у неё в голове. Тело свело судорогой. Но в кейсе оказалось другое. Хирургический инструмент.

— Где костяная игла? — спросил мужчина.

— Я не знаю, — простонала она.

Она помнила только, что сидела за компьютером, и вдруг кто-то схватил её сзади и усыпил хлороформом. Она отбивалась, получила удар по голове, а потом ощутила, как в кожу впивается ледяная игла. Очнувшись, тут же начала блевать. Может, от хлороформа, а может, это был обычный признак тяжёлого сотрясения мозга.

Теперь мужчина достал узкую пилу с зубьями, острыми как бритва, — точь-в-точь зубы маленькой акулы.

— Где игла?

Всплыли мутные обрывки воспоминаний, но от паники память снова отказала.

— Где игла?

— Я не могу вспомнить…

Он придавил коленом её голень и приставил пилу к лодыжке.

— Врать бессмысленно.

Она ощутила ледяной металл, и грудную клетку стянуло, точно тесным корсетом, перехватив дыхание.

— Сколько можно?! Я не знаю! — панически закричала она.

— Где?..

— Я не знаю… — рыдала она.

— Не верю.

Но она и вправду не знала. Не помнила ничего, что было до похищения. Даже того, где стоял этот треклятый компьютер, не говоря уже о том, чем она там занималась.

Годом ранее

Пока Жером вёз армейского товарища Давида на кабриолете к обрыву, Эме вошла в холл главного дома. Поверх бикини на ней была одна из тёмно-синих клетчатых рубашек Давида, доходившая ей до середины бедра. Длинные чёрные волосы она заплела в косу, а воротник подняла.

Давид спускался по лестнице.

— Где ты хочешь поговорить?

— В отцовском кабинете… и оденься. — Она бросила ему свитер. Он поймал его, натянул. До этого на нём были одни шорты, открывавшие её взгляду крепкие, загорелые ноги.

Эме отворила дверь в бывший кабинет отца. После его смерти она впервые вошла сюда два года назад. Тогда комната была в плачевном состоянии: кроме нотариуса да назначенного судом опекуна, сюда больше никто не заглядывал. Со временем её домработница навела порядок.

Эме опустилась в удобное кожаное кресло отца за письменным столом, а Давид нерешительно остановился в дверях.

— Входи и закрой дверь. Кабинет не кусается.

Хотя про себя ей пришлось признать, что комната и впрямь дышала чем-то тревожным. Высокое окно было приоткрыто, шторы наполовину задёрнуты. Снаружи тянуло свежескошенной травой, и давно выветрился дух отцовского трубочного табака, что когда-то въелся в шторы, ковёр и обивку дивана. Но здесь оставалось ещё столько всего, что напоминало о нём и о матери. Фотографии в рамках на столе, портреты на стенах, книги на полках, его домашние туфли, трость и всякая мелкая дребедень, расставленная повсюду.

— Вы с твоим приятелем повздорили? — спросила Эме.

Давид закрыл дверь и подошёл к столу.

— Я думал, ты хотела обсудить что-то важное.

— Хотела. Садись. — Она закинула ногу на ногу. — Тебе стоило бы направить свои силы — всю эту злость и агрессию, что в тебе сидят, — на что-нибудь более путное.

Давид придвинул стул и сел.

— Что ты задумала? — В голосе слышались недоверие и тревога.

Она прикусила прядь волос.

— Я должна сказать тебе то, что до сих пор скрывала, чтобы тебя не тревожить.

Желваки на скулах Давида заходили, но он молчал и ждал. Её взгляд скользнул с него на фотографии, и вдруг она поняла, до чего похожи отец и сын. Странно, что заметила это только сейчас.

— В отцовских бумагах я нашла письмо, адресованное мне.

— И что там было?

Она махнула рукой.

— Что он нам всё завещал — дом, земли, фонд, — как поступить с его фирмой, и пару слов о матушкиной коллекции живописи. — Она выдвинула ящик и протянула ему сложенный в несколько раз лист бумаги.

Он развернул листок и внимательно прочёл. На середине удивлённо вскинул глаза.

— У отца был рак?

— Поджелудочной. Может, потому он и застрелился. — Она пожала плечами. — Ему всё равно оставалось от силы полгода.

Давид дочитал письмо и снова поднял взгляд.

— Что за коллекция Биро?

— Я и сама задавалась этим вопросом. — Она подалась вперёд, к столу. — После этого у меня вышел долгий разговор с Жеромом. Кое-что он мне рассказал, а остальное я со временем разузнала сама.

Давид сложил листок и хотел было вернуть, но она отстранила его руку.

— Оставь себе, я его уже наизусть знаю.

Он сунул письмо в карман брюк.

— Если речь о ночи того взлома — я не желаю об этом слушать!

— Знаю, но на этот раз, увы, придется. — Она посмотрела на него виновато. — Я и так слишком долго тянула.

— Почему именно сейчас?

— Потому что я окончила учёбу.