Она кивает — не более того, — и вот уже эти двое прыгнули на подоконник, сперва одна, потом другой, выталкивая наружу свои угловатые человеческие тела. Вновь птицы, они улетают, чёрные крылья на фоне чёрного неба, так что она может следить за ними, лишь видя, где нет звёзд. Потом их нет, и, может, их и не было вовсе.

Входит мать, злится на неё, велит перестать разговаривать с собой и спать. Закрывает ставни и снова запирает их на засов после нервного взгляда наружу. Хотя то, о чём тревожится её мать, так уж очень буднично в сравнении с тем, что на самом деле там, снаружи.

4.2 Миранда

На улице стоят ополченцы, и, поскольку голова Миранды забита разговором с Лифф, она не обходит их достаточно широкой дугой. Она, должно быть, пропустила то, что они сказали ей сначала, — оклик это был или домогательство, — а потом они уже загораживают ей путь. Прямо тут, средь бела дня, они спрашивают, куда она идёт, чем занимается, почему они не видели её раньше? С какой она фермы? Она рассказывает им ту самую историю — про скудную почву и павший скот, из-за чего ей и пришлось перебраться в Приземление. У неё есть работа, говорит она. Она может добывать еду обменом, а не милостыней. И даже тогда она ощущает на себе взгляды. Взгляды других беженцев — вернее, настоящих беженцев, — что уже отступают бочком, чтобы не сделаться следующим примером. Взгляды и горожан Приземления — давних местных с их промыслами и укоренившейся местной властью. Людей, которые знают, кто здесь свой, а что она — нет.

Им не дано знать, до какой степени она не своя, но это всегда казалось приемлемым риском — даже риском несколько будоражащим. Она и остальные обводят вокруг пальца этих людей иной эпохи. Они пускают в ход своё превосходящее умение и технологии, чтобы без единого шва слиться с людьми, которые попросту никогда не поймут. Не безрассудство — просто страсть к приключениям.

Вот только теперь путь ей преграждают шестеро мужчин с ружьями и задают вопросы. Не толкают и не трогают её, но нависают — уже одним своим присутствием источая явную угрозу. Их окружает аура опасности, и она в неё поймана, будто они — какой-то затаившийся хищник, в чью пасть ей хватило неосторожности ступить. Четверо мужчин средних лет, кожа в складках, продублённая ветром и солнцем Имира, бороды стрижены в том уродливом фасоне, что все они теперь, похоже, приняли. Двое парней помоложе, едва взрослые, — долговязые наброски тех кряжистых мужей, какими стали их старшие, подбородки в щетине с ростками надежды. Разные лица, одно выражение. И они бросают ей вызов, перекидываясь колкими репликами. «Что-то не припомню её на прошлом Поминовении» — хотя Миранда там была. «Слыхал когда-нибудь про ферму с таким названием?» — как будто не осталось сотен маленьких дальних ферм с тех времён, когда земля давала больше и люди надеялись на неё и расселялись прочь от ревнивой хватки городка, вместо того чтобы снова падать на его орбиту, растратив разгон. Поколение, два поколения назад, готова она поспорить, многие такие вот сокрушались, что все разъезжаются из города, — потому что это значило, что люди могут уйти и жить сами по себе. Ускользнуть от пристального надзора тех, кто сам себя назначил судьёй тому, чему быть и чему не быть. Вот только теперь все вернулись сюда, и, похоже, чего добрые люди Приземления на самом деле хотели — так это повода травить тех, кто не может дать сдачи. Или таково её недоброе мнение — мнение одной из травимых.

Ферма, с которой она якобы пришла, разумеется, не существовала, и это могло бы выйти неловко, вздумай кто-нибудь затеять какое-никакое дознание, но она не думает, что этих добрых старых молодчиков это занимает.

Среди насмешек над её инаковостью, её бесполезностью и над тем, чью еду она ест, разговор соскальзывает к тому, под чьим столом она держит ноги, чью постель греет. Как она и ожидала. Средь бела дня, при семьях на улице, они держат эти замечания вполголоса, только для её ушей, — а потом вдруг оказываются по обе стороны от неё, их людское пятно растекается, обращаясь в полумесяц, точно амёба, тянущаяся к добыче.

Раздаётся один высокий, ясный голос:

— Что они говорят Учительнице?

Какой-то ребёнок — даже не Лифф; просто девочка, чьего имени она и вспомнить не может, — та, что, должно быть, была в её классе прошлой зимой. Но этого почему-то довольно. Это укореняет её в городке, продвигает ещё на пару шагов вдоль той шкалы, что начинается с «них» и ведёт к «нам». Может, ополченцам не хочется быть теми парнями, что избили Учительницу на глазах у её класса. Может, они помнят зимние школы собственной, более благополучной юности. Они всё ещё сверлят её взглядами и хмурятся, но ей позволяют продолжить путь по улице, и она старается, чтобы в шаге не сквозила спешка.