Одной ночью вскоре после этого они стучатся в ставни её окна. С чувством, будто в любой миг может обнаружиться, что всё это сон, она снимает засов и открывает щеколды, осторожно, чтобы не издать ни звука и никого не разбудить. Или не разбудить себя. Ожидая увидеть — что? Своего давно умершего деда? Лес, что некогда был, а умирает с той поры, когда её ещё и на свете не было? Ведьму? Или, может, ту другую штуку, что она порой чувствует. Большую, голодную штуку, что выползла со страниц её книги. Будто она может заглянуть за те выбеленные стволы и увидеть, как её спина движется на фоне горизонта, вышиной с дом. Зубы её как белые ножи; глаза красные. Изгиб её хребта — точь-в-точь как подъём и спуск самих холмов. И это и есть холмы, чувствует она. Оно внутри них и часть их, оно рыщет у края её сознания, когда она проваливается в дрёму.

Но вместо этого там, снаружи, они — две большие чёрные птицы, каких на Имире не водится. Достаточно рослые, чтобы достать ей почти до пояса, если бы впрыгнули к ней в комнату и встали там на полу, — что они и делают.

Она пятится к кровати, забирается на неё, будто это хоть чем-то поможет. Таращится на них ровно так же, как они таращатся на неё, — сперва одним глазом, потом другим. Они никогда не замирают, головы беспрестанно мечутся туда-сюда или прихорашивают перья. Они расхаживают взад-вперёд, выпятив грудь, как ополченцы.

— Вас прислала Ведьма, — шепчет она. — Вы её фамильяры.

— Ведьма, — повторяет одна, а другая говорит:

— Фамильяры. — Их голоса — просто карканье, в котором слова путаются и коверкаются, но она способна их понять.

— Вы можете обращаться в людей, — говорит она. Они бормочут себе в перья и совещаются скрипучими голосами, а потом она знает, что могут, потому что они это делают. Мужчина и женщина в тёмных пальто, неуклюжие в новой коже. Обмениваются почти смущёнными взглядами, будто быть полностью одетым — всё равно что нагим, ощипанным дочиста.

— Что вам нужно? — спрашивает она их. Ей одновременно и страшно, и спокойно. Всё происходящее так очевидно невозможно, что страх остался позади: он метнулся было на неё — и обнаружил, что она уже перебралась на территорию совершенно сюрреалистического. Две несуществующие птицы из книжки сказок влетели к ней в окно и обратились в этих остролицых, черноглазых людей. Она всё ещё различает птицу под кожей их лиц — резкие движения, беспокойство рук, что теребят их одеяния. Мужчина — Гетли, вспоминает она — сидит на корточках, колени к подбородку, обхватив руками голени. Его сестра — Готи.

— Мы разыскиваем людей, — говорит ей Готи.

— Зачем? — спрашивает Лифф, и Готи не знает. На лице женщины нет ни малейшей крупицы понимания. Она даже вопроса не понимает.

— Та, что нас послала, они нужны ей срочно, чтобы завершить её труд, — восполняет за неё Гетли. — Может, ты их видела. Это были бы чужаки. Хотя они старались бы сойти за своих. Настолько, что вот эта, — тычок локтем в бок ноги Готи, отчего та оседает в такую же позу «колени к подбородку», — не может их найти. Под листьями и под корой, под стрехами и камнями и в пустотах кровель, и их подражание вам достаточно хорошо, чтобы они были для нас потеряны. — Целый грохочущий камнепад слов, на которые Лифф лишь моргает.

— Вы не можете их найти?

— Она не может, — подтверждает Гетли, кивнув на Готи так, будто пытается заколоть её носом.

— А вы?

— Это не то, чем занимаюсь я. Я — исполнительная функция. — Слова, которых Лифф не знает.

— Я не стану помогать вам обидеть мою подругу. — Вместо того чтобы понимать, она отступает к тому, чтобы защищать, — для чего ей на самом деле и не нужно знать, что происходит.

— Приди повидать Её Саму, — пожав плечами, предлагает Гетли. — Она всё объяснит.

— Всё, что захочет объяснить, и ни словом больше — по опыту, — с горечью говорит Готи, пожимая плечами и запахивая на себе пальто, будто ей холодно, и всё это по-прежнему сидя на корточках.

— Да, но раз уж ты это сказала, с чего бы ей теперь хотеть прийти? — говорит Гетли с очередным тычком носа.

— Почему я? — спрашивает их Лифф, прежде чем они успевают скатиться в перебранку, что так очевидно висит между ними.

Готи моргает.

— Потому что мы тебя знаем. Мы тебя встретили. Ты для нас существуешь. Ты знакома.

— Это был просто сон. — Ровно так же, как и это — всего лишь сон, и у Лифф кружится голова от всей этой рекурсии. Ещё немного такого — и она никогда не будет знать наверняка, бодрствует она или нет. — Но почему я? — повторяет она, а они лишь таращатся на неё во все глаза. Она слышит, как кто-то шевелится в доме, — понимает, что говорила слишком громко.

— Приди к Ней Самой, — говорит ей Гетли. — Ей нужна твоя помощь.

Она Страж? Она с корабля Деда? Объяснило бы это, почему Лифф видела, как старый капитан Холт уходил в лес, — если она и впрямь это видела. И знала бы Ведьма, отчего урожаи так скудны, а земля так бесплодна, когда во времена Деда всё было таким зелёным и обильным?

Она знает, что выбора у неё, по сути, нет, — если она хочет ответов. Хотя детям, которые уходят в лес искать ведьм, в её книге редко приходится легко.