ЧАСТЬ 4 ХАОС ВЫПУЩЕН НА ВОЛЮ

Имир

Ныне

4.1 Лифф

В ту ночь в Доме Совета большое собрание. Зал набит битком, и, поскольку и дядя Молдер, и отец Лифф в этом году оба в Совете, вся семья в итоге оказывается там. Отец Лифф считает, что оставлять жену и дочь одних небезопасно. Если кто-нибудь придёт, пусть уж лучше уводит скотину, а не позволяет себе большего. И, разумеется, никто не говорит этого Лифф напрямую. Но ей теперь двадцать шесть — достаточно взрослая, чтобы читать между строк и подслушивать у дверей. Скотину никто не крадёт, потому что Гарм и другие остроспинки разгуливают по ферме на воле и чужаков не жалуют, но мысль всё равно висит в воздухе: а вдруг кто-нибудь всё же. Что они могут заявиться в достаточном числе и с достаточной злобой, чтобы клыки остроспинок их не отпугнули. Что они там, снаружи. В холмах. В лесу. В тенях. Среди нас.

Глашатай Совета — старый Аркелли, чья борода железно-седая, коротко подстрижена на подбородке и косматится на бакенбардах. У многих мужчин теперь такая же стрижка — странное единообразие. И у дяди Молдера тоже — Лифф думала, что это просто такая у него борода, пока не видит этот же фасон, отражённый по всей толпе внутри Дома Совета. У отца борода всё та же кустистая лохматина, что и всегда, но теперь из-за этого он выглядит иначе — и неуютно оттого. Потому что Лифф понимает, не нуждаясь в объяснении почему, что выглядеть иначе — нехорошо.

У Аркелли заготовлена целая речь, а остальной Совет сидит по обе стороны от него, кивает и напускает на себя суровость. Хранилища Приземления пусты. Грядущий урожай будет насущно важен. Все дети нужны, чтобы топтать жуков и выкорчёвывать их личинок, дабы не допустить никаких потерь.

Дядя Молдер подаёт голос:

— И личинок в этом году будет много, повыкорчёвывать придётся немало. Уйма всякой мошки, которую топтать. — Лифф уже достаточно взрослая, чтобы понять и то, что имеет он в виду не одно лишь это.

Аркелли бросает на Молдера взгляд, и она обнаруживает, что и этот взгляд ей понятен. Потому что Аркелли стар, а Глашатаем бываешь два года, и кому-то придётся ступить в его сношенные башмаки. Обыкновенно это был бы другой старик, а иногда старуха, но в толпе есть некое настроение, которое словно говорит, что дрожащим и морщинистым рукам город доверять больше не может. Аркелли это считывает и — хотя с приходом Послегрозья он всё равно оставляет пост — тянет против течения, как человек, плывущий вверх по реке. Строит из себя твердокаменного, хотя так очевидно ломок. — Мы и штрафы для скопидомов повышаем, — объявляет он всем. Придавая голосу жёсткости, а глазам — обвиняющего блеска. — Раньше можно было отделаться щелчком по носу, но с такими урожаями, что у нас были, спускать это больше нельзя. Ступайте и разнесите весть: всякий, кого уличат в том, что зажимает от города про свои погреба и брюхо, поплатится конфискацией добра и скота — и не только того, что было припрятано. Мы не можем содержать тех, кто не желает вносить вклад в общее благо. И если когда-нибудь дойдёт до того, что нам придётся решать, кому выделить выручку из общественных запасов, — уж будьте уверены, мы попомним. — Одобрительный ропот собравшихся там добрых, достойных людей. И это ещё одно откровение для Лифф, которая понимает, что все они пришли сюда показать, что они добрые и достойные. А те, кто снаружи и слышит всё из вторых и третьих уст, потому что не пришёл достаточно быстро, чтобы протиснуться за дверь и оказаться внутри, — те, может, не такие уж добрые и достойные. А те, кто не проделал путь с дальних ферм или не явился по какой иной причине, — те, может, вовсе не добрые и не достойные.

Затем Глашатай даёт слово Пардо Аллейну, который-таки проделал путь с одной из дальних ферм и рассказывает, как лишился скота и запасов из-за шайки грабителей в масках, что пришли с ружьями. Как он с семьёй забаррикадировался в доме, а его свиней-остроспинок всех перестреляли. Это не впервой. И повторится снова. Что Совет намерен с этим делать?

— Секкеры, — говорит кто-то в толпе, и это как в одной из выдуманных волшебных историй из книги Лифф — то, как слово вдруг оказывается по всему залу. В каждой голове и на каждых устах, так что Аркелли приходится стучать посохом об пол, требуя тишины.

— У нас есть патрули, — говорит он. — Ополчение вышло с ружьями. Мы ищем их стоянки и найдём их. Но урожай на подходе, и на него понадобятся все руки. Каждый мужчина с ружьём — это один недостающий в поле. Нам нужно соблюсти равновесие. — Это здравый смысл, но, когда тебя прижали к стене, у здравого смысла есть свойство звучать слабо.

Дядя Молдер снова встревает, не в свой черёд, силой пробиваясь в разговор.