И тут она ощутила это вздрагивание. Оно всё ещё накатывало время от времени. Базовая природа Миранды, скопированная в неё и всё же по-прежнему страшащаяся этого копирования. Мысли о заражении, болезни, паразитизме, порабощении разума, о грибке, что дёргает за ниточки своего носителя. Это была лишь краткая вспышка, как далёкая молния, но Миранда ещё долго сидела, прислушиваясь, не грянет ли следом гром. Страшное это дело — вспомнить, что ты некогда себя ненавидела, до того как то «ты» стало этим «ты». Потом это ушло, гром так и не грянул. Миранда справилась с отвращением и стала частью большего Мы по доброй воле. Но, сделав это, она принесла с собой и воспоминания о том, что чувствовала когда-то.

Керн тем временем показывала птицам их спальные капсулы, одну из которых они тут же уничтожили в приступе исследовательского усердия, — быть может, чтобы посмотреть, чем она отличается от портиидской, что они препарировали ранее. Миранда услышала, как ИИ театрально вздохнула у неё в ухе.

— Если хочешь сама залечь…

— Нет, — подтвердила Миранда. — Я лягу последней. Как всегда.

Керн принялась строить сменную капсулу, исходя из того, что птицы этого не сделают, но довольно скоро они уже с воодушевлением собирали… что-то. Это была не изначальная капсула, и, вместо того чтобы гладко сливаться со стенами отсека, она вышла неопрятной мешаниной органических и неорганических деталей, вкривь вделанной в пол. Работали они, впрочем, быстро — вернее, бо́льшую часть работы делал Гетли, посовещавшись с Готи, а Готи обновляла технический дневник, что вела. Миранда обратилась к тому, что заносилось на страницы, и обнаружила новые схемы — план переработанной двухместной анабиозной капсулы, чтобы птицы могли залечь вместе, со списком улучшений, основанных на их биологии; они опирались на технологию терраформировочного образца способами, чуждыми обычному устройству «Шкипера».

— Это идёт с планеты? — спросила она.

Керн долго молчала. Наконец она признала:

— Между нами и Рурком нет никакой связи. Это всё они сами. Не знаю, вправду ли они сознательно понимают, что делают, или лишь трудятся над этим механически — ровно как трудились бы руки Пола, — но нечто работающее они, бесспорно, строят. — Неохотное признание. — Это лучше моей конструкции.

Сверхгениальные во́роны, прикинула Миранда, наблюдая за работой птиц. Керн теперь выставила им в помощь пару паукообразных роботов, следующих собственным планам Врановых, и она увидела, как птицы подстроились, чтобы учесть лишние руки. Само их движение и стрекотня казались чистым хаосом, но в кильватере их оставался деловитый порядок. Человек никогда не расположил бы всё в такой последовательности или в таких местах, но итог работал бы столь же слаженно, как всё, что спроектировано целой комнатой инженеров.

— Они мыслят, — настаивала она позже перед Керн, когда птиц удалось-таки уговорить забраться в капсулу. Они сидели в ней прямо, бок о бок, вцепившись в пластиковые насесты, и ждали, когда подойдёт час, чтобы можно было выскочить и снова начать бесчинствовать по всему отсеку.

— Я по-прежнему не убеждена. — Керн вновь была лишь голосом у неё в ухе: все несущественные системы отключены на время пути.

— Мыслят, впрочем, не как мы.

— Ну, этого и следовало ожидать.

— Разбуди нас пораньше, пожалуйста. И если сумеешь усвоить данные с Рурка о том, как продвигалось терраформирование, это было бы идеально. — В известном смысле досадно. Пока все прочие будут рваться поскорее увидеть новый мир, она всё ещё будет разбираться со старым. Но тут на выручку ей придёт эта портиидская технология. Краеугольным камнем культурного восхождения пауков была их способность кодировать знание и опыт для мгновенного встраивания в других. Человеко-портиидская наука навела мост через видовую пропасть уже некоторое время назад, и теперь Миранда могла принять в себя ломоть сведений — и это становилось тем, что она знала, а не тем, что ей пришлось бы учить. Или, по крайней мере, срабатывало это два раза из трёх.

Для неё это было странно, ведь та инъекция знания походила на что-то сродни её собственной истинной природе. На то, чем она могла бы стать, эволюционируй микроскопические её частицы иным путём. Портиидские Постижения были для её разумности словно прирученные стада бессловесных тварей. Или же, наоборот, её подлинная, философская природа означала, что её и вовсе нельзя определить как отдельную сущность; она была переживанием, что сознавало, что его переживают. Она была вечным средством там, где все прочие члены экипажа были эволюционными целями.

От этой мысли у неё закружилась голова, будто она слишком долго вглядывалась в зеркало, — вечная для неё опасность, для той, что носила столько лиц. Лучше уж попросту воспользоваться Постижением и не размышлять чересчур долго над его природой. Важно было одно: это короткий путь, чтобы разобраться и с птицами, и с тем, откуда они взялись, — так, чтобы она могла присоединиться к остальному экипажу и перейти к изучению этого нового мира, к которому они направлялись, каким бы он ни оказался. Она ощущала прежний позыв — и Мирандин, и их собственной базовой природы — познавать больше. Пуститься в приключение — в самом что ни на есть добром смысле.

Она простилась с Рурком — не считая тех двух его осколков, что они увозили с собой, — и удалилась в собственную капсулу, целиком сцедив себя из тела Миранды и оставив его чистым листом. Извлечённая наружу, вся та необъятная библиотека личностей и знаний, какой они были, уместилась бы в пригоршне человеческой ладони.