В промежутке между руководством старой программой терраформирования и превращением в рабочую лошадку — операционную систему межвидовой коалиции — Керн прошла через череду преображений. От живой женщины к чему-то, неровно размазанному по умирающей плоти и отказывающим схемам; к электронному призраку самой себя, полагавшему, будто он настоящий; и к сознанию, воспроизведённому портиидами на их собственных вычислительных машинах, что состояли из миллионов насекомьих взаимодействий. Была ли та, что у них теперь, и вправду женщиной, некогда жившей на свете, — вопрос, что вышел за пределы техники в область философии. Впрочем, Миранда хранила в себе частичную запись некоторых ровесников Керн, а нынешняя сущность сохраняла едкий нрав, который те древние терраформеры совершенно точно бы узнали.

Аврана Керн могла бы обзавестись телом, пожелай она того. Тот её экземпляр, что был на «Шкипере», обыкновенно тела чурался, громогласно провозглашая их неудобство в сравнении с вездесущим виртуальным существованием. Миранда подозревала, что она слишком уж рьяно возражает. В Миранде хранились воспоминания человека, чьё тело — а точнее, чью эмоциональную жизнь — Керн некогда присвоила, и та выходка вышла из-под контроля. Керн не доверяла самой себе. В её призрачных проявлениях керновость Керн была ограничена её субстратом, и она, очевидно, полагала, что оно и к лучшему.

Однажды Миранда чуть было не спросила, почему бы Керн просто не воплотиться в теле портиида, — при том, как язвительно та отзывалась о человечестве с маленькой буквы, что предшествовало контакту с пауками. Впрочем, ей хватило мудрости оставить это предложение невысказанным. Отношения Керн с её изначальным видом были непростыми, и ненависти там хватало: после предательства её миссии, уничтожения её труда, конца её цивилизации. В то же время одной из главных частей оригинала, что уцелела, было её неукротимое чувство самости. Она была той, кем была, и не приняла бы никакой телесной замены. Керн оставалась Керн. Бесконечно размноженной и всё же неумолимо единственной сущностью.

Итак, Аврана Керн. Которая на самом деле не помнила, как оно было в старые терраформировочные времена, но склонна была верить, что помнит, — пока её не призывали изложить подробности. Вспыльчивая низложенная богиня портиидов; гений древнего человеческого порыва населить звёзды; вычислительный субстрат, с которым пауки вступили в союз. Здесь она была затем, чтобы дела делались, но никогда не испытывала недостатка в собственном мнении.

Она являла себя голографическим образом — женщиной, чьё лицо говорило об этносах и генетике, давно вышедших из обращения. Немного похожей на Эрму Ланте и прочих из той эпохи, вздумай Миранда заглянуть вниз, в колодец памяти. И не слишком похожей на Миранду или кого-либо из нынешних Людей. Но ведь между эпохой Керн и тем моментом, когда люди вышли в космос во второй раз и достигли мира, которому она дала своё имя, пролегло много времени и несколько сужавших генофонд теснин.

Керн показывала им челнок-капсулу, что прибывал с поверхности Рурка, неся оттуда номинальных послов. Новых, возможно-членов экипажа. Не вполне было ясно, вправду ли две птицы внутри считали себя послами, — хотя они с охотой заявляли, что да, пуская в ход всю старинную пышность и церемонность. Не вполне было ясно и то, понимали ли они на деле новую миссию и цель «Шкипера». Что тот очень скоро покинет их родную звёздную систему и унесёт их дальше, чем когда-либо забирался кто-либо из их вида. Вид это был словоохотливый, скорый на то, чтобы вспорхнуть к передатчику и поболтать, вполне понятный на том языке, которым они пользовались, — вплоть до старинных цитат и оборотов речи, которые помнили древнейшие ипостаси Миранды. Всякая шутка и присказка были культурным и языковым живым ископаемым, немыслимо сохранившимся. И всё же…

Корабли на орбите старались как могли высмотреть мир внизу, ничего навязчивого туда не спуская, — и к лучшему, учитывая птичью склонность к деконструктивному вандализму. По оценкам, население планеты составляло около полумиллиарда птиц, расселённых по всему миру, живущих плотными скоплениями и широко кочующих. Их корни были по большей части в маленьких посёлках из купольных построек, в которых и Керн, и старые души внутри Миранды узнавали развитие сборных домиков терраформировочной эпохи. У них была работающая технология: солнечная, ветряная и геотермальная энергия, освещение, отопление, связь и те безупречно сохранённые базы данных. Целые бригады портиидов и других там, на орбите, снимали урожай этих сведений и узнавали о давно сгинувшем народе Керн больше, чем знал кто-либо когда-либо, включая саму Керн. Планета была словно капсула времени: сохранилось всё, кроме людей.

И всё же вместе с тем признаков цивилизации было немного. Птицы строили себе жилища, и некоторые наблюдатели утверждали, что они этаким вольным выпасом разводят кое-какие другие виды на планете — засевают растения им на корм, а потом прореживают стада. Общественными они, бесспорно, были в высшей степени: огромные бранчливые гнездовья их сходились каждый вечер и обменивались обильными сведениями. Вот только Керн помнила птиц, и именно так птицы вели себя на её родной Земле — по крайней мере, те виды, что ещё существовали в её время. Миранда просматривала записи того, как рурковские птицы строят себе новые жилища, и работа эта была громадной, суматошной, бестолковой мешаниной — птицы прилетали и улетали, спорили, теряли интерес, разрушали сделанное друг другом. Но к концу как-то само собой складывалось действующее, замысловатейшее сооружение. Точь-в-точь как тогда, когда Врановые собирали обратно их корабль.