Поскольку они предпочли явить себя как Миранда, у них было человеческое тело. Женское тело, спроектированное так, чтобы соответствовать тому образу самой себя, что хранился в памяти Миранды, чью личность они сейчас населяли. Они пробовали и другие лица. Раньше, когда биоинженерия была грубее, они брали по части тела то, что могли достать. Но, завидев не то отражение, они испытывали разъединение. Они могли быть Мирандой, погружёнными в роль глубже любого актёра-«переживальщика», — ровно до того мгновения, когда видели в зеркале не то лицо. Для человека это, может, и было бы неприятным переживанием, но у них вызывало раскол самости. Ибо между тем, чем они были на самом деле, и женщиной, которой они подражали, лежала целая пропасть, и быть Мирандой значило идти по канату меж этих полюсов без всякой страховочной сетки. Увидеть чужое лицо там, где полагалось быть лицу той запомненной женщины, разбивало всё их тщательно выстроенное внутреннее притворство. Они теряли того, кем им полагалось быть, и на поверхность всплывали инстинкты постарше. В итоге водоём их истинной природы, укрытый в выращенном в чане трупе, пожирал изрядный кусок мозга этого тела, обращая его во всё новых микроскопических исследователей, — прежде чем вспоминал, кем ему полагается быть и почему они так больше не поступают.

Лицо у Миранды было круглое, а тело — коренастое и плотно сбитое, шире человеческого среднего. У неё были большие тёмные глаза и чёрные волосы, которые — они помнили — она любила носить длинными и убранными назад. Они могли припомнить — будто сами при этом присутствовали, — каковы были предпочтения этой женщины, а также её настроения и удовольствия. Они воспроизводили их, ощущая эхо того счастья, и старались сделать его своим. Они просили Порцию расчесать им волосы и упивались сложными телесными ощущениями, что это порождало, и заёмными воспоминаниями, что оно пробуждало. Это было переживанием и приключением — ровно в той же мере, что и исследование космоса.

Порция была их другом и товарищем по экипажу — паучихой с телом размером с человеческую голову и отважным, бесстрашным нравом. Она была из тех, кто и глазом не моргнул — не то чтобы она, конечно, могла моргать, но портиидский эквивалент был защитным вскидыванием педипальп — при виде истинной природы Миранды. Всё больше становилось тех, кто научился доверять жизни бок о бок с Собеседниками и нодианским паразитом и даже отдавал себя во всё разрастающуюся библиотеку записанных личностей. Для Порции, любившей рисковать, это было равнозначно резервной копии её жизни и знаний — на случай, если с ней что-нибудь стрясётся.

«Шкипер» был судном небольшим и сейчас готовился принять новый экипаж — или, может, будущий экипаж — с планеты внизу, а затем отправиться в новое исследовательское плавание. Им предстояло первыми прибыть на нетронутый мир. Миранда ощущала, как внутри неё вздымается волнение при этой мысли, и это была и их жажда приключений, и любовь изначальной женщины к открытиям. В самом деле, для чего ещё пускаться во вселенную? Новизна была единственной великой валютой цивилизации, что развилась за пределы нужды копошиться и терпеть лишения. Сущность с Нода снедала такая жажда новизны с той самой поры, как она выглянула сквозь человеческие глаза и поняла, что мир, который она всегда знала, — не более чем капля воды. Миранда-Человек отвернулась от уютной жизни в кругу семьи и покоя на Мире Керна. Обменяла её на неопределённости межзвёздных странствий и жизнь, прожитую вне временны́х рамок какой-либо одной планеты, — сделавшись частью великой диаспоры искателей знания. Тот же самый дух привёл её к тому, чтобы даровать свою природу существам с Нода.

Одна центральная камера бо́льшую часть времени и составляла весь обитаемый простор «Шкипера». Само судно сейчас было по большей части крыльями — необъятными плёнчатыми полотнищами, обращёнными к местной звезде, чтобы впивать её энергию. В сердце этого мотылькового разлёта была бусина, и в этой бусине они все жили, работали и спали. Были, разумеется, и двигатели: как реактивного толка, что грубой ньютоновой силой перемещали их с места на место, так и придуманный Осьминогами движитель, который брал объём пространства вокруг них и проскальзывал сквозь вселенную быстрее, чем свет успевал пройти сквозь настоящее пространство. Корабль мог перекраивать себя, используя органическую технологию портиидского образца, — лепиться, почковаться и даже делиться, если требовалось. В нынешнем его состоянии была единственная центральная камера с личными нишами по краям, хотя настоящего уединения — с гулькин нос. Тяготения не было, так что стены были увешаны ремнями, тросами и петлями, что плыли и колыхались, как волосы русалок. Всякий, кто избирал эту жизнь, становился весьма привычен к невесомости. Тела вроде Мирандиного были изменены и спроектированы так, чтобы сохранять плотность костей и работу зрения, — населены ли они настоящими людьми или всего лишь чуждыми копиями.

Она сознавала, что для некоторых разница всё ещё имела значение. Точно так же, как на Мире Керна, вероятно, всё ещё оставались резервации людей, что не сделались Людьми и не могли свыкнуться с пауками в соседях. В великой диаспоре были Люди — да и пауки, и особенно многие из Осьминогов, у которых с нодианской микробной культурой была самая долгая история, — что косо смотрели на сущностей вроде Миранды. Этой Миранды, не изначальной. Ей не вполне доверяли, и это ранило, но с этим ей приходилось жить в надежде, что оно пройдёт. Ведь по самой своей природе она была вечной. Она была тем, что размножалось, росло и умирало за какие-то дни по человеческому счёту. Смерть, сделавшись постоянной спутницей, утратила своё жало. То, из чего она состояла, было эфемерным и мимолётным. И в то же время то, чем она была, могло длиться вечно, унося с собой столько иных умов, сколько доверят ей себя.