Толпа повсюду вокруг, но лишь у Керн рука на ней. Она глядит от лица к лицу, к не-лицу. Они ждут её.

— Я же сказала, прости меня. Я чудовище. Я всё гублю. Я всегда лишь хотела помочь.

Керн, де-факто выразительница воли толпы, выглядит слегка сбитой с толку.

— Ты о чём вообще? — требует она. — Ты можешь просто вернуться к тому, кто ты есть, чтобы мы могли отсюда выбраться?

— Я знаю, что я такое. — Всё возвращается к ней. Если потянуться достаточно далеко, она может найти заархивированный опыт того, как она была не более чем сгустком стремительно реплицирующихся клеток в приливной лужице Нода. Ищущим носителя, чтобы укрыться от открытой воды. Управляющим этим носителем и живущим сквозь его чувства. Растущим, и делящимся, и рассеивающимся, и притом помнящим всё. Затем пришли люди, и вселенная раскрылась, и всё остальное. Чудо, величие — и ужасные вещи, что она творила, когда была чудовищем. И чудовище всё ещё внутри неё.

— Я погубила этот мир, ведь так? Это всё я — всё, чего они боятся, всё, что пошло не так. Части меня, что пробираются во всё. Пускаются в приключения. Прости меня.

Керн моргает, глядя на неё.

— Не говори глупостей, — говорит она. — Почему всё непременно должно быть про тебя?

— Что?

— Ты думаешь, что это ты угробила это место? — Взмах руки в сторону зданий Приземления. — Миранда, у этого места никогда не было будущего, в самом что ни на есть буквальном смысле. Оно было обречено в тот самый миг, как они ступили на этот мир. О, они предприняли молодецкую попытку, признаю́, но они не были терраформерами. Не ты сделала так, что урожаи гибнут, а почва умирает.

— Но… все эти невозможные вещи. Я… видела слишком много, слишком много раз. Я пережила здесь слишком многое, столько событий, что не сходятся. Если это не я…

— О, вот это — ты, — пренебрежительно говорит Керн. — Но не по той причине, о которой ты, похоже, думаешь. — Она садится на помост, и её руки праздно теребят друг друга, будто тоскуя по некой древней привычке, которую она уже даже не может вспомнить. — Ты теперь вспоминаешь, кто ты?

Миранда переводит взгляд с неё на толпу, но толпа растворилась. Или, вернее, вернулась к ней. Все её «я», которые она силилась держать раздельными. Фабиан, Порция, Пол, Эрма Ланте, все те люди, что внесли вклад в неё и из которых Миранда — лишь самый недавний.

— Я не осознавала, как глубоко это залегает, — шепчет она. — Этот ужас. Я сама себе отвратительна, Аврана. Я видела себя глазами Людей, и глазами портиидов, и не только, и я непристойна. Пожирающая масса. Когда я встретила человечество, я узнала нечто ужасное.

— Познание добра и зла, — говорит Керн скучающим тоном. — Да-да. Мы можем уже идти?

Миранда нащупывает в себе то отвращение, ту разъярённую толпу, что за ней гналась. Нащупывает внутри Миранды — той человеческой личности, что она носит, — того идеалистичного исследователя, что был только рад отдать часть себя, чтобы стать частью чего-то большего.

— Я не гожусь, чтобы носить эту форму, — глухо говорит она.

Керн смотрит на неё лукаво.

— Миранда, ты провела своё время на этой планете, пытаясь сделать жизни людей лучше — большими способами и малыми. Я это видела, пока раз за разом пыталась тебя из всего этого вызволить. Ты была почти что искалечена тем, как сильно ты печёшься о здешних людях. Могу заодно указать, что, ещё когда я была человеком, мне вообще-то было плевать на всё это сонмище бесполезных обезьян. По этой мерке ты уже сейчас изображаешь человека лучше, чем это когда-либо удавалось мне.

10.7 Миранда

— Я не понимаю, — говорит Миранда.

Она в «Починочной» — том доме на окраине Приземления, что они заняли, когда прибыли. Который убедили людей уступить им под эгидой очевидной способности Фабиана чинить что угодно и возвращать любую машину хотя бы во временно рабочее состояние. Потому что он жульничал посредством передового понимания, да, но ещё и потому, что и вправду был в этом очень хорош.

— Мы отправлялись… — на приключение. — Была экспедиция, — поправляет она себя. — На планету. — Имир.

— Экспедиция была, да, — соглашается Керн. — Весьма ограниченного масштаба. — Она сидит на одном из верстаков, птицы по бокам от неё, будто она — просто ещё одна сгорбленная ворона.

— К колонии. — Миранда оглядывает обветшалые стены «Починочной», гадая, как Фабиан позволил ей прийти в такой упадок.

Керн не кивает, просто смотрит на неё мгновение, а затем говорит:

— Экспедиция из одного человека, Миранда. К колонии — и к той другой штуке, чьи сигналы мы засекли.

— Мы — я так и не выяснила, что это было, — признаёт Миранда. Каким-то образом она даже не думала об этом, хотя теперь, когда Керн подняла тему, воспоминания хлынули обратно.