Она встречает Миранду снова, сходящую с «Уршанаби», потрёпанного старого тяжёлого транспортника-челнока «Энкиду». Хеорест Холт тут же, другая узловая точка истории Имира, и среди подлинных колонистов с ковчега он ведёт горстку самозванцев. Мужчины, женщины, дети. Зачем бы там были дети? Ничто из этого не имеет смысла. Они ведут себя не так, как остальные. Они говорят странными манерами, всё ещё осваивая говор и обороты. Легко упустить, в колонии, что ещё формирует собственные способы речи, среди переселенцев, привезённых со всей Старой Земли. И всё же они не вписываются. Фабиан слишком ловок руками, а Порция слишком быстра и сильна. Пол слишком мудр, а его дети никогда не замирают, поспевают всюду. И Миранда слишком счастлива, осознаёт Лифф. Она слишком открыта, услужлива и дружелюбна, так что, когда они встречаются, Лифф проникается к ней сразу же. Потому что жизнь на Имире трудна, и это не то, чем кто-либо думал в итоге обзавестись, всходя на «Энкиду». Хотя это и лучше Земли.

Она встречает Миранду в городе на пике расширения Приземления, когда фермы строят повсюду, а леса — густой и, кажется, неисчерпаемый источник древесины и тьмы. Она ходит на занятия и узнаёт вещи, которым никто не должен бы её учить. Её ум растягивается способами, что не вписываются в угрюмую модель выживания Имира.

Затем она видит Миранду и её собратьев, вздёрнутых на помост, позже, когда Приземление умирает, потому что земля, на которую оно приземлилось, умирает. Культуры, скот, экосистемы, всё, что изначальная научная команда «Энкиду» установила на планете, разваливается, потому что их лучшее, их самое-самое лучшее было не вполне достаточно хорошо.

И она слышит комментарий своего вранового инструментария и спутников.

Будь у них мы, говорят птицы, возможно, всё могло бы обернуться иначе. Птицы увидели бы, как закономерности деградируют, и искали бы для них решения — постоянная рука на экологическом штурвале, чтобы провести их сквозь пороги. Но на Имире нет птиц, и потому колония деградирует и приходит в упадок, а люди становятся всё отчаяннее. Под нарастающим давлением возникают трещины, и всё больше и больше усилий уходит на поиск козлов отпущения и обвинения, а не на попытки починить сломанное. И так оно и идёт…

Миранда, Порция, Фабиан, Пол. По мере того как все прочие кусочки укладываются на место в узоре истории Имира, она теперь может увидеть их такими, каковы они есть. И, поскольку ей пришлось убрать в коробку известную долю того, что составляет Лифф, она может смотреть на них невозмутимо. Человеческие тела, но они отбрасывают иные тени. Паучьи тени. Извивающиеся щупальцевые тени. Но хуже всех — Миранда, чья собственная тень просто голодно вытекает прочь от неё, множась, расширяясь и пожирая всё, чего коснётся.

— Я думала, она мой друг, — говорит Лифф.

Птицы совещаются.

— Она всегда им была, — заявляет Готи. — Она просто…

— Увлечённая, — вставляет Гетли, а затем: — Любящая приключения. Ей нравится быть частью вещей.

— Или наоборот.

Это как будто Миранда и вправду стоит там перед ней, по-настоящему присутствует, а не просто нечто, что они вырезали из Имира, как аппендикс. Человеческая женщина, плывущая в огромном тёмном море чего-то иного.

— Она вообще реальна? — спрашивает Лифф.

— Ну, на одном уровне — да, совершенно реальна, — говорит Готи. — Миранда, которую ты знала, — подлинный человек, хотя и не учительница в Приземлении, что пришла с дальней фермы. Но это ты уже и сама угадала. Женщина, рождённая на другом мире, у которой был кое-какой опыт, что ты сочла бы весьма примечательным, и которая в конце концов приняла судьбоносное решение о том, частью чего она хочет быть. Сделка с чем-то иным, как в сказке.

— На другом уровне, — заканчивает Гетли, — резонно будет сказать, что никто из нас здесь не в том положении, чтобы по-настоящему судить. Стеклянные дома и камни, а?

— Ты даже не знаешь, что это значит, — презрительно говорит ему Готи. И Лифф не знает.

А потом всё сделано. Она может отпустить, дать всему запруженному миру обрушиться вниз и смыть её своими приливами, своими сезонами, своими годами и поколениями, и снова пойти быть его частью.

— Можно мне попрощаться? — спрашивает она. Но она не может, потому что того, с чем она хочет попрощаться, больше нет. В этом и была вся суть затеи.

— Я буду помнить? — Но она не будет, потому что эти события с ней не случатся. Она будет другой Лифф, меньшей Лифф, потому что Миранды не будет рядом, чтобы обогатить её жизнь. Потому что истории останутся связанными в страницах книжки сказок. Никаких ведьм, никаких говорящих птиц. Никаких птиц вовсе. И никакого взросления с Хеорестом Холтом в роли деда. Они никогда не встречались; она никогда его не знала — пока не прибыли чужаки и не перевернули весь порядок вещей.

— Всё будет хорошо? — спрашивает она. Птиц теперь стало куда меньше. Она не видела, чтобы остальные снялись и улетели, и всё же их лишь россыпь, всего горстка, потом лишь две. Готи и Гетли в мёртвых ветвях Первого древа.

— Всё будет хорошо? — повторяет она. Одна штука насчёт заключения сделок с необъяснимыми вещами в сказках в том, что, если не быть осторожным, можно получить нечто, что одновременно есть в точности то, о чём ты просил, и ни в малейшей мере не то, чего ты хотел. Где-то вдалеке, и удаляясь, она слышит одинокий вой, что отдаётся эхом от горизонта до горизонта, но существует лишь у неё в голове. Преданный, покинутый, вырезанный из будущего, вытесненный обратно в ландшафт.