Чуть дальше молодые новобранцы ходили по кругу, удерживая на голове глиняные кувшины, а руки безвольно свисали вдоль тела. Под их тяжестью спины сгибались, ноги дрожали, но никто не осмеливался уронить кувшин.

Не здесь.

Не под взглядом Туртану.

Над нами вдоль вала выстроились лучники. Скрип дерева и натянутой тетивы прорезал воздух. Стрелы с пугающей точностью одна за другой впивались в соломенные чучела.

Горло.

Сердце.

Суставы.

Их учили не ранить.

Их учили убивать.

Я придержал коня возле шатра Туртану как раз в тот момент, когда в круг шагнули ещё двое мужчин. Подняв щиты, они яростно рассекали воздух тренировочными мечами. Каждый удар отзывался сухим треском, похожим на хруст ломающихся костей. Дерево сталкивалось с деревом так резко, что от этого звука сводило зубы. С каждым выпадом в воздух взвивалась пыль, скрипела на языке и резала глаза. Пот ручьями стекал по их телам, тёмными пятнами пропитывая льняную одежду, а тяжёлый запах соли и железа густел в раскалённом воздухе.

Их движения были рваными, грубыми, полностью лишёнными какой-либо красоты. Никаких отточенных стоек. Никакого благородного изящества, выкованного в королевских залах.

Только выживание.

Это было место, где происхождение ничего не значило.

Здесь было нечто куда более суровое.

Более жестокое.

Здесь мужчины не рождались.

Их ломали.

А потом создавали заново.

Мы остановили лошадей на краю лагеря. От песка волнами поднимались жара и пыль, словно само проклятие. Лазарус первым спрыгнул на землю. Я последовал за ним; мои сандалии глухо ударились об утоптанную почву. Запах накрыл сразу — пот, дым, кровь и железо, настолько густой, что им можно было захлебнуться. Мы шагнули вперёд, прямо в толпу, в шум войны, которая пока ещё только репетировала собственную бойню.

Здесь пот высыхал, смешиваясь с пылью, а солнце судило без всякой пощады.

Горячий воздух обжигал лёгкие. Вокруг меня кулаки врезались в плоть, копья били в землю, над головой скрипели натянутые луки. Мужчины смотрели на меня. Каждый взгляд впивался в кожу — горячий, тяжёлый, нежеланный.

Я не был готов.

Боги…

Я никогда не буду готов.

Грудь сдавило так, словно внутри метался загнанный зверь. Кости казались пустыми. Я не был солдатом.

Я был сыном солдата.

Тенью дома военачальника.

Я вырос в залах, где молчание ранило сильнее стали, где каждый приём пищи проходил под угрозой. Голос отца до сих пор звучал у меня в голове — тихий, беспощадный.

Стой ровнее.

Бей сильнее.

Не позорь меня.

Каждый его приказ был ещё одним ударом.

Синяки я прятал под льняной одеждой. Мои раны никогда не кровоточили там, где их могли увидеть слуги.

Но они кровоточили.

Всегда.

Его рука была быстрее моей. Его приговор — тяжелее железа. А наказания он называл обучением.

Боль не сделала меня сильнее.

Она лишь научила меня молча терпеть.

Быстрее проглатывать слова.

И истекать кровью внутри себя, там, где этого никто не увидит.

— Сальваторе Лориан.

Имя прорезало лагерь, словно наконечник копья, ударившийся о камень. Голос Туртану раскатился из-под навеса. Вокруг нас люди зашевелились, сандалии заскребли по земле, разговоры и ставки мгновенно стихли.

Он шагнул вперёд. Его бронзовый панцирь потускнел за годы войны, а по краям покрылся зеленоватой патиной. Широкий кожаный пояс стягивал талию, на бедре висел кинжал в ножнах. Обнажённые руки были покрыты плотными, перекатывающимися мышцами и испещрены шрамами, которые выглядели не зажившими, а высеченными. Его лицо было руинами пережитых сражений: криво рассечённая губа, когда-то сломанный и навсегда искривлённый нос, один глаз, навеки прищуренный старой раной. Волосы были коротко острижены и тронуты сединой, кожа потемнела от долгих лет под палящим солнцем. Он двигался так, словно камень научился ходить.

— Сын лорда Лориана, — продолжил Туртану.

— Я знал твоего отца, мальчишка. Знал его, когда мы оба были не старше тебя и этого мелкого рядом с тобой. — Его взгляд скользнул к Лазарусу, небрежно отмахнулся от него и снова остановился на мне. — Мы были мальчишками, жадными до битвы, готовыми проливать кровь. А твой отец…

Он сплюнул в пыль — не с презрением, а словно этим плевком скреплял правдивость своих слов.

— Твой отец был грёбаным львом. Он пожирал войну на рассвете, плевался кровью и никогда не ломался. Мы с ним выковали свои имена в этой земле бронзой и огнём. Люди шли за ним, потому что знали — он никогда не падёт. Он был больше, чем просто солдат. Он был бурей. И я гордился тем, что сражался рядом с ним.

Губы Туртану искривились в усмешке, а взгляд впился в меня.