Её лицо жило в разбитых уголках моего сознания — мягкость её голоса, изгиб её улыбки, тепло её взгляда. Она была моим якорем. Моей причиной. Обещанием, которое я нёс с собой в каждую битву. Я поклялся вернуться к ней с золотом, подарить нам жизнь за пределами этой трясины крови и грязи. Эта клятва не давала мне развалиться на части, когда всё остальное уже начинало рушиться.

Поэтому я продолжал сражаться. Ради неё. Ради дома. Ради обещания, что за этой бесконечной войной нас ждёт что-то ещё.

Когда сумерки растеклись над лагерем, окрашивая небо в серо-лиловые оттенки, мы сидели, сгрудившись вокруг костра, который едва теплился. Слишком измученные, чтобы бояться. Слишком опустошённые, чтобы надеяться. Его дым тонкой струйкой поднимался вверх, будто одного порыва ветра хватило бы, чтобы он исчез. Совсем как мы.

Перед нами стоял Туртану, скрестив руки на груди. Его лицо оставалось непроницаемым. За его спиной глухо ворчал гром, а тяжёлые тучи наливались предгрозовым светом. Он был похож уже не на человека, а на самого бога войны — беспощадного и непреклонного.

Но дождя, который смог бы очистить это место, не будет.

Не будет прощения.

Будет только кровь.

Только выживание.

И ад, который ждет нас впереди.

— Вы двое.

Его голос хлестнул по лагерю, словно кнут — грубый, шершавый, как гравий. Палец метнулся вперёд, словно наконечник копья, указывая прямо на меня и Сальваторе.

У меня сжалась грудь. На одно мгновение я решил, что нас вызывают для наказания. Но мы сражались. Мы проливали кровь. Мы выстояли там, где другие погибли. Это ведь должно было что-то значить.

— Мы? — голос Сальваторе прозвучал напряжённо, хотя плечи он держал расправленными.

Туртану прищурился.

— А я что, вижу рядом с тобой ещё каких-то жалких ублюдков?

Челюсть Сальваторе напряглась.

— Нет, сэр. Не видите.

— Тогда живо притащили сюда свои задницы, пока я не решил, что зря трачу на вас своё дыхание.

Молния расколола горизонт, на мгновение окрасив лагерь серебром. Мы шагнули вперёд. Сандалии вязли в грязи, и каждый шаг казался тяжёлым, словно сам приговор.

Туртану долго изучал нас. Его взгляд был тёмным и нечитаемым, как у мясника, который оценивает кусок мяса перед тем, как пустить нож в ход.

Затем, без всякого предупреждения, он коротко кивнул.

— Вы сражались, как волки среди стада овец. Вы проливали кровь. Вы выстояли. И за это… сегодня вы возвыситесь.

Он подошёл ближе. Его тень накрыла нас, а голос загрохотал так, что, казалось, даже сама буря склонилась перед ним.

— Отныне вы — Сабум, генералы этого войска. Вы будете командовать людьми. Будете гнать их вперёд, истекать кровью рядом с ними, ломать их. Их жизни будут висеть на волоске, завися от каждого вашего слова. Подведите меня — и я прослежу, чтобы ваши трупы бросили на погребальные костры безымянными и забытыми.

Это слово ударило меня, словно кулак в голову.

Сабум.

Генерал.

Лагерь взорвался криками, воем и топотом ног. Но это была не радость. Это был шум, пропитанный страхом, — звук людей, почувствовавших перемену, которую уже невозможно было остановить.

Эта тяжесть не раздавила меня.

Она изменила меня.

Война не сломила нас. Она вырезала из нас оружие — достаточно острое, чтобы убивать, и слишком зазубренное, чтобы когда-либо снова стать цельным.

Рядом со мной губы Сальваторе изогнулись в улыбке. Не от благодарности. Не от гордости. В ней было что-то более тёмное. Более голодное. Вспышка молнии отразилась в его глазах, и я увидел, как тень внутри него стала ещё глубже.

Я тоже чувствовал эту тяжесть, но моя была иной. Не голод. Не тьма. Перед глазами стояло лицо Амары, и вместе с ним — обещание, которое я ей дал. Я сжал кулаки не из жажды новой крови, а потому, что поклялся пережить эту войну и вернуться к ней.

Мы поднялись вместе, братья по оружию. И всё же в тот миг я почувствовал, как наши пути начали расходиться. Один и тот же огонь вёл нас по двум разным дорогам.

Сумерки медленно накрывали лагерь, словно наливающийся синяк. Я стоял рядом с Сальваторе. В полумраке его улыбка отливала бронзой, а моя давно растворилась в молчании. Два мальчишки, пришедшие на войну год назад, теперь стояли перед войском в звании Сабум. Но это звание не делало нас одинаковыми.

Голос Туртану прорезал воздух.

— Завтра, — сказал он, и в его словах прогремел гром, — мы покончим с этим. Последний бой против налётчиков с западных морей.

Это имя повисло в воздухе.

Народы моря.

Разорители побережий и караванов. Буря из железа и пламени.

По лагерю пробежала дрожь.

Свет костра высекал на лице Туртану железо и тени, пока он медленно шагал перед строем. Теперь он выглядел уже не просто орудием войны. Его доспех был покрыт вмятинами, тело исполосовано шрамами, а под ногами словно лежала тяжесть каждой могилы, которую ему довелось увидеть. Небо глухо рокотало, но дождь так и не пошёл. Звучал только его голос — твёрдый и непоколебимый.