Туртану наблюдал за происходящим из тени. Его лицо оставалось высеченным из камня, непроницаемым и терпеливым, словно остывающая скала.

Когда шум снова поглотил нас, я почувствовал, как пульсирует щека в том месте, где до сих пор жила призрачная боль от ладони моего отца. Мне доводилось получать удары больнее переломов, потому что их наносила рука человека, который меня вырастил. Рука, научившая меня бояться и скрывать этот страх.

Гигант снова бросился на меня. Я встретил его не потому, что был львом. А потому, что голод внутри меня не позволял умереть тихо, сломленным, на потеху этим людям.

Мой кулак врезался ему в челюсть, и удар отозвался болью до самого плеча. Он пошатнулся на полшага — этого хватило, чтобы толпа ахнула. Но затем его улыбка стала только шире, а на зубах показалась кровь из рассечённой мной губы.

Он обрушился на меня, словно рушащаяся стена. Кулак в висок. Колено в живот. Воздух вырвался из лёгких с резким хрипом. Перед глазами всё поплыло, стало горячим и расплывчатым. Я вцепился в него, ударил по рёбрам, но это было всё равно что бить камень. Его ладонь с силой хлестнула меня по лицу, и я тяжело рухнул в пыль. Песок захрустел на зубах.

Я попытался подняться. Руки дрожали. Ноги отказались слушаться. Ринг поплыл перед глазами. Новый удар ногой пришёлся в бок, и раскалённая боль пронзила рёбра.

Толпа взревела — вперемешку с насмешками и хохотом. Кто-то выкрикнул:

— Львёнок Лориан уже пылью ссыт!

Кто-то снова плюнул. Каблук сандалии вдавился между моих лопаток, ещё сильнее вжимая меня лицом в песок.

Я так и остался лежать, чувствуя, как пыль прилипает к крови на губах, а собственное тело больше мне не подчиняется.

Туртану поднял руку.

Шум мгновенно оборвался.

Даже гигант застыл.

— Довольно, — спокойно произнёс Туртану. Его взгляд прожигал меня насквозь, пока я лежал в грязи, избитый и сломанный. — Род льва закончился. Его детёныш годится только для погребального костра.

Толпа снова взорвалась криками.

Приговор был вынесен.

И в тот миг — полубессознательный, захлёбывающийся кровью, задыхавшийся от пыли — я понял, что проиграл.

Не только этот бой.

Я потерял имя.

Тень своего отца.

Призрак своего брата.

И что-то внутри меня изменилось.

Если я не смогу заслужить их уважение…

Я заберу его другим способом.

Я заставлю их подавиться моим именем.

Не песнями у костра.

А кровью, хлынувшей им в глотки.

Рёв толпы изменился — насмешки сменились жадными одобрительными криками. Я сплюнул кровь и с трудом поднял голову.

На соседнем ринге уже сражался Лазарус.

Один из солдат взмахнул деревянным мечом. Лазарус принял удар на предплечье и сразу пошёл вперёд, с силой впечатав плечо в грудь противника и опрокинув его в песок. Второй атаковал стремительно. Лазарус резко развернулся, пяткой взметнув пыль, и мощным ударом кулака врезал ему в челюсть. Хруст прокатился по всему лагерю. Третий попытался зайти сбоку. Лазарус сделал ложный выпад, вогнал локоть ему в рёбра, а следом — колено. Воздух со свистом вырвался из груди солдата.

Он не должен был выглядеть так. Не должен был так двигаться. Он вырос, не имея ничего. Ни наставников, ни тренировочных дворов, ни отца-полководца, который с рассвета до заката гонял бы его на тренировках. Только голод. Только драки в переулках. Только годы, когда противников всегда было больше, а он всё равно выбирал не отступать.

Он не дрался красиво. Он дрался, чтобы всё закончить. Каждый удар достигал цели. Каждый захват превращался в бросок. Его тело двигалось так, словно его учили боль и практика, о которой улицы никогда не оставляли записей.

Толпа, которая только что насмехалась надо мной, теперь колотила кулаками по щитам.

— Лазарус! Лазарус!

Сандалии били по земле в ритм его имени.

Я смотрел, чувствуя, как горят рёбра там, где гигант едва не проломил меня, а он тем временем крушил мужчин так, словно сам плац только и ждал его появления. Он не гнался за славой. Не гнался за именем. Он сражался единственным способом, который когда-либо знал, — отказываясь оставаться на земле.

Моё детство было войной в шёлковых залах, шрамами, спрятанными под льном. Каждый синяк, каждый удар должны были выковать меня по образу моего отца.

Но всё, что они из меня сделали, — пустоту.

А Лазарус, выросший без ничего, сражался с силой человека, который сам поднял себя из пыли. Его кулаки обрушивались, словно молоты. В его глазах горел огонь, которого никогда не было во мне. Он сражался не ради крови, не ради наследия, а потому что не собирался сгибаться и не собирался ломаться.

Он победил — грубый, живой, дышащий, — пока я лежал в грязи, а призраки рвали когтями мою грудь.

Туртану наблюдал. Скрестив руки на груди. С непроницаемым лицом. Его израненный глаз скользнул от Лазаруса — окровавленного, тяжело дышащего, но не сломленного — ко мне, распростёртому на земле, с засыхающей кровью на губах.