Над лагерем прокатился крик, словно холодный ветер:

— Добей его! Добей его!

Солдат у моих ног хрипел. Его глаза были широко раскрыты, губы шевелились, пытаясь сложить молитву, которой так и не суждено было сорваться с языка. Песок медленно впитывал его кровь, тёмными прожилками расползавшуюся по земле.

Я взял меч. Он оттягивал руку, словно сам был приговором, а рукоять больно впилась в ладонь. Воздух словно сжался, пока не осталось ничего, кроме меня, сломленного человека подо мной и приказа, нависшего над нами обоими.

Лазарус стоял в стороне, тяжело дыша. Пыль и кровь полосами покрывали его лицо. Он не шагнул вперёд. Не сказал ни слова. Он только смотрел. Его молчание стало шрамом, разделившим нас обоих. Потому что он знал так же, как и я: из этого лагеря выйдет уже не тот человек, который сюда вошёл.

Я поднял бронзовый клинок. Мир перестал дышать.

Удар вышел уродливым, жестоким, беспощадным. Крик вырвался наружу — наполовину звериный, наполовину человеческий — и тут же оборвался. Пыль поглотила его без остатка.

Повисла тишина. Тяжёлая. Наблюдающая. Лагерь вдохнул как единый зверь, почуявший кровь.

А затем всё взорвалось рёвом — топотом ног, воем, сорванными голосами. Но теперь этот шум был другим. Не насмешкой. Не жаждой зрелища. Чем-то более суровым. Уважением. Страхом.

Его голос прозвучал тихо и неумолимо, словно закон.

— Ты пролил кровь и доказал, что в тебе живёт голод, — сказал он. — Именно так люди остаются в живых — благодаря готовности отнять чужую жизнь. Неси эту ношу. Используй её. Убивай, когда я приказываю. Убивай, не прося прощения. Не справишься с этим грузом — и это войско сделает из тебя пример. Ни песен. Ни жалости. Только погребальный костёр.

Мужчины вокруг одобрительно загудели. На их лицах не было доброты. Они были созданы необходимостью и пользой. Я почувствовал, как их приговор опускается на мои плечи, словно доспех.

Лазарус смотрел на меня, крепко сжав челюсти. Его взгляд был жёстким. Он ничего не сказал. Да и не мог сказать здесь. Молчание между нами стало свидетелем.

Я сделал то, чего от меня требовали. Я взял эту уродливую вещь и сделал её своей.

И в тот момент ворота захлопнулись за моей спиной.

Я переступил через них. Всё, чем я был прежде, осталось лежать в пыли рядом с человеком, у которого я только что отнял последний вздох.

ГЛАВА 5

ЛАЗАРУС

Война изменила нас.

Недели сражений превратились в месяцы, месяцы — в целый год, и вскоре я уже не мог отличить одно время года от другого. Мы с Сальваторе пришли в это пекло мальчишками, но война превратила нас в мужчин — сильнее, жёстче, выкованных в огне, который не знал пощады. Мы по-прежнему стояли плечом к плечу, лучшие друзья по имени и по крови, но этот огонь выковал нас по-разному.

Война подарила мне выносливость. Сальваторе она подарила нечто другое — нечто более тёмное. Пока я сражался, чтобы выстоять, он сражался, чтобы пожирать. Пока я держался за надежду однажды вернуться домой, он держался за вкус крови. Наша связь не оборвалась, но с каждой новой битвой я видел, как тень всё сильнее ложится на его душу.

Недели растянулись в бесконечность, наполненную кровью и шумом. То, что когда-то начиналось как громогласный марш к славе, превратилось в медленное ползание через грязь и гниль. Дни сливались с ночами, ночи — с кошмарами, а затем и вовсе превращались в нечто ещё более страшное — пустые провалы, в которых время теряло всякий смысл.

Война тянулась за нами, словно незваный дух, вцепившийся нам в спины. Она шептала. Царапала. Питалась нами. Мы сражались под дождём, который жалил, словно тысячи игл, в грязи, поглощавшей целиком и сандалии, и человеческие тела, под палящим зноем, от которого сама земля покрывалась трещинами. Мы сражались без еды, без сна, без тепла. Каждый рассвет становился ещё одним шагом в багровое море, а каждый закат — попыткой выползти обратно, избитыми, опустошёнными, едва живыми.

Живые мало чем отличались от мёртвых.

А мёртвых…

Их было слишком много, чтобы помнить каждого.

Каждое движение отзывалось болью в костях. Суставы трещали, как пересохшее дерево. По ночам руки дрожали от того, что целыми днями не выпускали оружие. Я уже забыл, как звучит тишина. Мой разум покрылся мозолями от криков — наших, чужих, теперь это уже не имело никакого значения. Казалось, даже боги отвернулись от нас.

И всё же мы продолжали сражаться.

Не потому, что у нас был выбор. Его не было. Нельзя было уйти, нельзя было исчезнуть среди холмов. Был только путь вперёд. Только кровь. Только выживание. Единственная дорога домой лежала через врага. Через войну.

И у меня была причина.

Амара.