Что-то внутри меня сломалось.

Я с силой ударил кулаком по столу, и пыль взметнулась в воздух, словно последний выдох умирающего бога. Сосуды загремели, а их разноцветное сияние замерцало на стенах.

— Какого хера вы говорите мне, что время ещё не пришло?! — взревел я. — После всего, что мы вам отдали?

Тени зашевелились, тёмные нити заскользили по потолку.

Но они по-прежнему молчали.

— Мы кормили вас болью. Кровью. Хаосом. Агонией. Отчаянием. Тоской. Завистью. Мы заполнили ваши ебучие сосуды так, что сам дом истекает светом, — а вы всё равно не даёте мне ничего! Вы отказываете мне!

Мой голос сорвался. Ярость, кипевшая во мне долгие месяцы, наконец вырвалась наружу, пылая жарче ламп.

— Мы с Сальваторе заново выковываем нашу связь, разрывая себя на части ради этого, — скармливая вам каждый сломанный осколок того, кем мы когда-то были! Вы хоть представляете, чего это стоит?!

Фолиант лежал неподвижно. Воздух вокруг него пульсировал, словно насмехаясь надо мной.

— Мне нужно знать! — закричал я. — Вы хотите, чтобы я стоял перед городом, когда небо станет чёрным, и притворялся богом? Когда мир будет рушиться, как, по-вашему, я должен удержать всё вместе, если сам не знаю, что нас ждёт?

Тогда тени зашептали — так тихо, словно ветер, гуляющий над костями. Я не мог разобрать слов, но в этом звуке слышался ритм смеха.

Я снова ударил по столу.

— Будьте вы прокляты, — прошипел я. — Все вы.

Ярость покинула меня так же быстро, как вспыхнула. Я опустился, опираясь о край стола, тяжело дыша, мои руки дрожали. Внизу, у прибрежных скал, ревело море, а ветер выл, врываясь в распахнутые ставни.

А потом тихо —

— Лазарус.

Я обернулся и увидел Сальваторе, стоявшего в нескольких шагах от меня, наполовину освещённого сиянием сосудов. В нём не было ни насмешки, ни высокомерия. Он подошёл ближе, и его голос прозвучал тихо, но твёрдо.

— Хватит, — сказал он.

Я смотрел на него, готовый сорваться, но в его глазах было то, чего я не видел уже много лет, — спокойствие мальчишки, которого я когда-то закрывал собой от отцовского кнута.

— Это случится, когда случится, — сказал он. — Ты не можешь заставить небеса заговорить прежде, чем они будут готовы.

Его голос был спокойным, тихим, но в нём чувствовалась тяжесть. Он протянул руку и положил ладонь мне на предплечье — не как приказ, не как снисхождение, а просто чтобы быть рядом.

— Мы сделали всё, что могли, Лазарус. Больше, чем вообще кто-либо смог бы. Теперь позволь небесам сделать свой ход.

Я ничего не ответил. Ярость внутри меня осела, превратившись во что-то более холодное, более тихое. Его голос — спокойный, почти человеческий — постепенно пробивался сквозь мою ярость, пока от неё не осталось лишь изнеможение.

Было странно оказаться тем, кого утешают. Десятилетиями именно я вытаскивал его из руин, успокаивал после каждой бури. А теперь мы поменялись местами. Мальчишка, который когда-то искал утешения во мне, научился сам дарить его.

Мы стояли в сиянии сосудов — два пустых создания, высеченных из того, что когда-то было плотью и огнём, — пока снаружи ветер выл над прибрежными скалами, а море разбивалось о камень.

— Всё произойдёт так, как должно, — сказал Сальваторе. — Когда небо погрузится во тьму, придут ответы.

Эти слова должны были прозвучать как утешение, но вместо этого лишь усилили тревогу, сжимавшуюся у меня в груди.

Я снова повернулся к Фолианту. Его поверхность пульсировала, словно сердце, погребённое под камнем. Свет сосудов мерцал на его кожаном переплёте, и я чувствовал, что тени внутри слушают.

Ждут.

— Надеюсь, мы сделали достаточно, — тихо произнёс я. — Всё это кормление, все эти сосуды, вся боль, которой мы их кормили… Если тени отвергнут всё это, если найдут изъян в том, что мы сделали, тогда Угарит падёт. Каждая жизнь в этом городе, каждый крик на его улицах, каждая жертва — всё это окажется напрасным.

Последние слова сорвались с моих губ почти шёпотом.

— Я лишь надеюсь, что, когда наступит затмение, мы будем готовы… и что мы спасём этот город, а не обречём его.

Сальваторе ничего не ответил, но я всё ещё ощущал лёгкое давление его ладони, покоившейся на моём предплечье, — спокойное и настоящее.

Снаружи храмовые колокола снова начали звонить, а ветер доносил этот звук к прибрежным скалам.

Он прокатывался по комнате, словно сердце, начинавшее сбиваться с ритма.

Сосуды единожды запульсировали, и их цвета сменились оттенком догорающих углей.

Тени зашелестели, шепча на языке, который одновременно ощущался как дыхание и как пророчество.

И впервые я испугался, что, когда небо почернеет, они принесут не спасение, а лишь разрушение.

Ветер завывал, врываясь в распахнутые окна, принося с собой запах пепла и далёкие раскаты грома, и я понял — когда солнце и луна наконец встретятся, мир либо родится заново… либо сгорит вместе с нами.