Меч оказался между нами — сначала моя рука была поверх его, потом его поверх моей. Я надавил вниз, и лезвие коснулось впадины у его горла. Он посмотрел мне в глаза. В них были ярость, предательство и желание убить.

И за ними я увидел улыбку Северена.

Лезвие опускалось всё ниже, уже так близко, что я чувствовал его дыхание.

И вдруг что-то раскололось у меня в голове.

Голос ворвался в меня.

Не из Дредхолда.

Не из воздуха.

Изнутри.

— Сальваторе… мой сын… остановись.

Это был женский голос — тёплый, дрожащий, знакомый так, что у меня скрутило всё внутри. Я никогда раньше его не слышал, и всё же он проходил сквозь меня, словно воспоминание, рождённое самой кровью.

— Твои глаза и сердце ослепли, — сказала она. — Северен искажает тебя, кормит тебя ложью. Ты должен убить не Лазаруса. Ты должен уничтожить Северена. Он — яд, разъедающий твою душу. Ты должен встать рядом с Лазарусом, иначе вы оба погибнете, мой милый мальчик.

Эти слова не отдавались эхом. Они тяжёлым грузом опустились внутри меня, утягивая на дно. Моя хватка ослабла. Дыхание сбилось.

Я никогда не слышал голос своей матери. Она умерла в тот миг, когда я сделал свой первый вдох.

И всё же каким-то образом я знал, что это была она.

Это было невозможно, но эта уверенность была неопровержимой.

Всё внутри меня — ярость, ненависть, голод — раскололось под её голосом.

Меч дрогнул, задев кожу Лазаруса. На лезвии выступила кровь — яркая, дрожащая. Мои руки затряслись. Перед глазами потемнело. Зал начал расплываться под звук её голоса у меня в голове.

Это была она — моя мать. Она говорила со мной откуда-то из-за границы мира живых, и её слова обнажили меня до самой души.

Этого единственного мгновения колебания оказалось достаточно.

Лазарус с рёвом вывернулся. Он вырвал меч из моей руки. Боль полоснула по рукам. В следующий миг он с силой толкнул меня. Я врезался в стену, камень ударил в кости, и перед глазами вспыхнула белизна.

Воздух с хрипом вырвался из моих лёгких. Рот наполнился кровью — горячей, с металлическим привкусом. Я почувствовал её вкус, проглотил её, ощутил, как она обжигает горло.

В следующее мгновение он уже был надо мной. Он перехватил меч обратным хватом, и острие упёрлось мне в грудь. Его глаза пылали яростью, горем и огнём. Но сквозь всё это продолжал звучать её голос — тихий, терпеливый, неумолимый.

— Его душа связана с твоей, мой сын…

Эти слова проникали в меня, словно дым погребального костра, заполняя каждую трещину, которую она оставила после себя.

Впервые я не мог понять, чья рука тянется ко мне из темноты — моей матери или Северена.

Лезвие вошло глубже. Железо коснулось плоти. Тёплая кровь потекла по груди медленными струйками. Каждая капля мерцала в тусклом свете, яркая, как гранат, прежде чем исчезнуть в песке.

И я не сопротивлялся.

Я позволил мечу вонзиться.

Я позволил ему говорить за нас обоих.

Потом я запрокинул голову и улыбнулся. Губы треснули. Солёный металлический вкус крови покрыл мои зубы.

— Давай, — прошипел я, и из меня вырвался рваный смешок. — Убей меня, Лазарус. Покончи со мной. Докажи, что Северен был прав. Что нашей связи никогда не существовало. Что я никогда не был тебе ни братом, ни другом. Давай.

Звук, вырвавшийся из меня, не был похож на смех.

Он был похож на рану, которая пыталась запеть.

Руки Лазаруса дрожали. Костяшки его пальцев побелели на рукояти меча. Он дышал короткими, рваными вдохами, грудь тяжело вздымалась, разрываясь между яростью и горем. Свет факелов ложился на его лицо резкими тенями, превращая мальчика, которого я когда-то знал, в незнакомца.

— Ты ведь хочешь этого, — сказал я уже тише. Слова царапали горло, словно битое стекло. — Я вижу это в твоих глазах. Так сделай это.

Тишина поглотила зал.

Насекомые на стенах замерли. Казалось, даже воздух перестал двигаться. Вокруг нас лежали тела зверей, кровь и отголоски давно погибших людей. В воздухе висела густая пыль, и каждый вдох отдавал песком на зубах.

Остались только мы.

Две фигуры, выкованные насилием.

Связанные чем-то более отвратительным, чем ненависть.

И тогда голос снова прозвучал.

— …вы должны оставаться сильными вместе, мой сын. Вместе вы достигнете величия.

Эти слова ранили глубже любого клинка. Перед глазами всё поплыло. Казалось, воздух сложился пополам. Грудь сдавило, и на одно мгновение у меня перехватило дыхание.

Лицо Лазаруса исказилось.

Но не от ярости.

От жалости.

И жалость жгла сильнее любого клинка.

С рёвом, вырвавшимся у него из горла, он выдернул меч и швырнул его через весь зал.

Клинок один раз перевернулся в воздухе, затем с пронзительным визгом ударился о дальнюю стену, осыпав пол искрами.

Он не убил меня.

Он отпустил меч.

Потом развернулся. Пошатываясь, тяжело дыша, весь покрытый потом, он побежал к Амаре.