Дредхолд превратился в скотобойню.

Когда дымка на одно дрожащее мгновение рассеялась, на ногах остались только четверо — Лазарус, Орин, Риан и я. Все остальные были мертвы. Последний крик Тарека оборвался влажным хрустом, когда лев сомкнул челюсти на его лице. Его тело дёрнулось всего один раз и замерло. Воздух был густым от пыли и крови, от горячего запаха внутренностей и пота.

Взгляд Лазаруса метнулся к Орину и Риану. В его глазах мелькнуло доверие — хрупкое, едва зарождающееся. Между ними возникала связь там, где моя уже была разрушена. От этого зрелища у меня скрутило желудок.

Лазарус был моим.

Не их.

Я собирался положить этому конец.

Из дыма вышел тигр. Под его шкурой отчётливо проступали рёбра, глаза горели, словно раскалённые угли. Он выбрал своей добычей Лазаруса.

А я выбрал Орина.

Я бросился вперёд с рёвом.

Тигр прыгнул.

И я тоже.

Орин шагнул наперерез, думая, что я бегу ему на помощь.

Идиот.

Он даже не понял, что происходит.

Молот опустился, ведомый яростью и ядом, который всё сильнее отравлял меня.

Раздался глухой хруст ломающейся кости. Кровь брызнула мне на руки, лицо и песок. Тело Орина дёрнулось один раз и безвольно рухнуло на землю.

Насекомые продолжали роиться вокруг меня, путались в волосах, ползали по рукам, словно чёрная корона.

Я стоял над ним, тяжело дыша.

И впервые в жизни не чувствовал себя сломленным.

Я чувствовал себя цельным.

Позади меня Лазарус что-то кричал.

Я не мог разобрать слов.

Я даже не обернулся.

Риан бросился к Лазарусу, вытянув руки. Паника читалась в каждой черте его лица. Он звал его по имени с отчаянием человека, который спешит вытащить брата из огня.

Но первым оказался я.

Я бежал быстрее.

Расстояние между нами исчезло за несколько ударов сердца. Песок разлетался из-под моих ног. Я увидел страх в его глазах, когда он понял, что я бегу не спасать.

Я бегу убить его.

Молот описал короткую дугу и с сухим хрустом врезался ему в рёбра. Он согнулся, сдавленно выдохнув, и рухнул на землю, схватившись за бок. Его пальцы судорожно скребли песок, словно земля могла сжалиться и принять его обратно.

Жалкий.

Я поднял молот и опустил его.

Потом ещё раз.

И продолжал бить, пока он не перестал двигаться.

Кости хрустели.

Плоть рвалась.

Кровь поднималась красной дымкой, оседая на моей коже, ресницах и губах.

Когда всё закончилось, Риан уже не был человеком. На песке остались лишь раздробленные кости и разорванная плоть, поблёскивавшие в свете факелов, словно подношение жестокому богу.

Мои руки дрожали. Молот безвольно свисал вниз, с него капала кровь. Дыхание с хрипом вырывалось из груди. Каждый вдох обжигал. Лицо было перепачкано кровью — его и моей. Я уже не мог понять, где чья.

Я поднял голову.

По другую сторону побоища стоял Лазарус. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась, копьё свободно висело в его руке, а его наконечник был покрыт кровью. Меня пронзило не его изнеможение.

А его глаза.

В них не было страха.

Не было потрясения.

В них жило что-то более холодное.

Убийство.

Его взгляд встретился с моим — твёрдый, непреклонный. Ненависть в нём прожигала меня насквозь — яростная, всепоглощающая, рождённая любовью, изуродованной до неузнаваемости. В этом взгляде он увидел меня таким, каким я был на самом деле. Существо, скрывавшееся глубоко внутри меня, больше не пряталось и не притворялось.

Пусть ненавидит меня.

Пусть увидит правду.

Однажды он поймёт. Эти испытания никогда не были испытаниями братства или преданности. Они были созданы для того, чтобы содрать с нас всё лишнее и оставить только тех, кто готов убить то, что любит, чтобы выжить. Именно этому хотел научить Северен. Именно этого требовал Дредхолд.

Я заставил себя подняться на ноги, жадно хватая ртом воздух. Молот тяжело тянул руку вниз. Кровь покрывала всё — стены, пол, мои руки. Она настолько глубоко въелась в трещины моей кожи, что больше не казалась чужой.

Она принадлежала мне.

Я облизнул губы.

Вкус крови всё ещё оставался на них — густой, металлический.

Он больше не вызывал у меня отвращения.

Он оседал внутри меня, как дыхание.

Как истина.

Каннибализм больше не казался чем-то немыслимым.

Он стал близким.

Это было не испытание.

Это было пробуждение.

Игра.

И я только что понял, как в неё побеждать.

Воздух изменился ещё до того, как я услышал его.

Факелы дрогнули, склонившись так низко, словно сам зал преклонился перед кем-то. Дымка расступилась. Тени потекли от стен, густые и тяжёлые, поглощая кровь на полу, пока всё вокруг не утонуло в сумерках и пепле.

И тогда появился он.

Северен.

Он не вышел из темноты.