Это слово вырвалось у меня из горла — наполовину рык, наполовину крик. Ярость вспыхнула во мне, словно масло, брошенное в огонь. Я схватил его за запястье, резко вывернул руку и с силой ударил её о своё колено.

Кость хрустнула с таким звуком, что на мгновение заглушила всё вокруг. Его крик прорезал воздух — пронзительный, звериный. Клинок выскользнул из его руки и со звоном упал на землю, успев покрыться его кровью ещё до того, как коснулся какого-либо зверя.

Мои пальцы сомкнулись на рукояти.

И впервые за несколько дней я улыбнулся.

На другом конце зала Лазарус держал в руках ржавое копьё. Его челюсть была напряжена, а взгляд прикован ко льву перед ним — истощённому зверю с выпирающими рёбрами и пеной на пасти.

Лев бросился вперёд.

Лазарус встретил его лицом к лицу. Копьё точно вошло ему в глаз. Лев издал такой рёв, какого не должно существовать в мире людей. От него задрожали факелы, а с потолка посыпалась пыль. Он вслепую полосовал воздух когтями, пытаясь разорвать Лазаруса.

Не успев ничего обдумать, я оказался рядом. Мой клинок сверкнул один раз, рассекая воздух и вспарывая мягкую плоть его горла, пока Лазарус вгонял копьё ещё глубже.

Вместе мы убили его.

Лев дёрнулся раз.

Потом ещё раз.

И замер.

Густая кровь растеклась под его телом, впитываясь в землю и подползая к нашим ногам. Мы стояли над ним, тяжело дыша, а лица освещались красным светом факелов.

И в этот короткий миг тишины внутри меня что-то изменилось.

Что-то тёмное.

Что-то голодное.

И этому понравилось то, что оно почувствовало.

Железные ворота снова заскрежетали.

Из темноты донёсся скрежет когтей и глухое рычание новых голодных зверей. Вперёд вышли волки — облезлые, с безумными глазами и пеной, стекающей с клыков. Следом в круг вышел ещё один тигр. Его рёбра отчётливо проступали под полосатой шкурой, а из пасти в холодном воздухе вырывался пар.

Они шли на нас не потому, что были голодны.

Им нравилось убивать.

Зал пульсировал кровью и шумом.

Мы с Лазарусом двигались как одно целое — две тени, сшитые вместе инстинктом и общим прошлым. На одно короткое мгновение всё стало как прежде, ещё до того, как предательство начало разъедать нашу связь. Мы снова поймали прежний ритм, словно сам мир на мгновение остановился, наблюдая за нами. Его удары продолжались моими. Его дыхание вторило моему. В наших жилах пело выживание — гимн, выкованный голодом и отчаянием.

Вокруг нас выла тюрьма.

Люди кричали.

Звери пожирали свою добычу.

Воздух дрожал от запаха меди и гниения. Плоть рвалась, кости ломались. Стены впитывали всё это, а тёмные прожилки на них блестели в свете факелов.

Один из заключённых молил о пощаде. Его голос сорвался на высокий крик, а затем захлебнулся булькающим хрипом, когда тигр сомкнул челюсти на его горле. Веер алой крови брызнул на известняк. Этот звук ещё долго висел в воздухе — влажный, отвратительный, словно смех, вырванный у мертвеца.

Под ногами задрожала земля. Камень глухо застонал. Затем послышался звук — тихий, дрожащий, почти человеческий.

Гул.

Он поднимался из-под пола, из глубины стен. Казалось, сам Дредхолд зашевелился, словно внутри его каменного тела просыпалось что-то огромное, крылатое.

Потом воздух пришёл в движение.

Они хлынули из трещин.

Насекомые.

Маленькие.

Чёрные.

Бесчисленные.

Их крылья вибрировали на одной пронзительной ноте, похожей на звук тысячи ножей, рассекающих темноту. Они заполнили зал, заслонив собой свет факелов, словно сама ночь обрела форму и научилась летать.

Я отбивался окровавленными руками, но они цеплялись за меня, запутывались в волосах, заползали в уши, а их укусы прожигали кожу огнём. Этот гул заглушил всё — зверей, крики, биение моего сердца. Всё превратилось в один бесконечный звук, в океан боли.

Звери были ужасом.

Это было мучением.

Это был сам Дредхолд, распахнувший свою глотку, чтобы нас пожрать.

Рядом со мной Лазарус сражался без колебаний. Его движения были точными, почти безупречными. Он вонзил копьё льву между рёбер, провернул его, выдернул и тут же развернулся к новой угрозе, ещё до того, как первое тело успело рухнуть на землю. Кровь покрывала его руки и лицо, но он не дрогнул.

Он выкрикнул моё имя.

А может, пытался предупредить.

Я уже не понимал.

Рой украл у воздуха всякий смысл.

Из дыма метнулась тень — шерсть, клыки, ярость.

Я отшатнулся, нащупывая хоть что-нибудь.

Под рукой оказался ржавый молот, наполовину утонувший в крови.

Я ударил.

Молот раздробил кость с глухим, неизбежным хрустом. Горячая кровь брызнула мне на грудь. Плоть поддалась, словно мокрая глина. Этот звук был отвратительным.

И прекрасным.

Я продолжал бить, пока всё не стихло.

Вокруг нас падали тела. Одних разрывали звери, других ещё живьём пожирали насекомые. Зал пропитался запахом железа и дыма, запахом людей, превращённых в мясо.