Ещё не так много лет назад слово приспешники было серьёзным; теперь же, как и множество других слов, стало почти мультяшным. Венди много размышляла о том, что происходит с её миром. Она считает, что превращение приспешников — да и общее обесценивание языка — связано не столько с тем, что это слово ассоциируется с персонажами популярной анимационной франшизы, сколько с тем, что большинство людей на руководящих ролях в любой профессии этого общества — простодушные недоумки, звучащие как мультяшки всякий раз, когда открывают рот, или как существа, шагнувшие из какого-нибудь странного мира антиутопического графического романа. А значит, эти мультяшные люди заняты тем, что вылепляют будущее столь же нереальное, как Готэм Бэтмена или родной городок Микки Мауса, — и потому обречённое на провал.

Защитив окна от любопытных глаз приспешников, Венди устраивается на кухне, чтобы распланировать и приготовить ужин из пяти блюд. Она предвкушает трапезу при свечах за столом, накрытым прекрасным бельём и тонким фарфором, с полным набором столовых приборов — от ножей для масла до кофейных ложечек. Хотя внешне она кажется такой же непринуждённой, как героиня телевизионного ситкома о современных молодых людях, в душе ей больше подошла бы жизнь в «Аббатстве Даунтон» — она традиционалистка и высоко ценит порядок.

Гостей она ждёт не позже трёх часов. В двадцать минут третьего из встроенных по всему дому колонок музыкальной системы раздаётся мягкое динь-дон, сообщающее, что калитка на заднем дворе открылась. Венди не удивлена, что вошли к ней со стороны переулка, а не с улицы: разумеется, им хочется действовать незаметно.

Она открывает дверь и выходит на крыльцо, когда они идут к дому по дорожке, обсаженной с обеих сторон красными бегониями. Тот, что впереди, в сером костюме, белой рубашке и чёрном галстуке; ростом он футов пять и восемь дюймов, лицо у него такое свежее, что он мог бы сойти за юного мормона, пришедшего поделиться благой вестью своей церкви, если бы не улыбка, загибающаяся в ухмылку в правом уголке рта. Каким бы ножом он ни был вооружён, тот наверняка достаточно острый, чтобы выпотрошить крокодила. Второй очень высокий, крепкий, как дверь банковского хранилища, с широким лицом, таким же пустым, как у голема, у которого вместо мозгов череп набит грязью.

Прежде чем тот, что пониже, успевает представиться или изложить цель визита, Венди говорит:

— Вы похожи на тех, кого прислал Гален Вектор, — словно не знает, что Вектор, скорее всего, уже мёртв вместе с остальными из охотничьей группы, отправившейся за Видой.

— Кто меня прислал, не имеет значения, — отвечает тип в костюме. — Значение имеют послание, которое мне велено вам передать, и серьёзность, с какой вы его воспримете.

— Значит, вы адвокат. Входите. И нотариуса своего тоже ведите.

— Он не нотариус, — говорит адвокат.

Венди улыбается.

— Я и не думала, что нотариус.

Она решает не предлагать им ни напитков, ни печенья.

Они садятся за кухонный стол. Венди не ждёт, что ей понадобится огнестрельное оружие, но всё же занимает стул, под сиденьем которого в пружинном зажиме закреплён пистолет.

— Я знаю, что вы любите своих сводных братьев, — говорит адвокат. — Вы хотите для них лучшего — так же, как и люди, на которых они работают.

— Семья Бидов, — говорит она.

Ухмылка, казавшаяся постоянной чертой его лица, исчезает, сменяясь торжественно поджатыми губами.

— Не знаю, о ком вы, — лжёт он.

— Как скажете. Так что же вы пришли мне сообщить?

— Ради собственного блага вашим братьям необходимо испариться.

— Испариться?

— Не просто исчезнуть, а перестать существовать, жить под новыми именами, в месте далеко отсюда, никогда не возвращаться и никогда не связываться ни с вами, ни с кем-либо из тех, кого они знали здесь.

Глаза Венди наполняются слезами, не проливаясь; их выжимает из неё не столько судьба братьев, сколько собственная неудача — неумение вывести их из их выродившейся жизни. Жизнь проходит, как тень, и прожитые годы нужно употребить на что-то полезное.

— Что эти мальчики натворили на этот раз? Что, ради всего святого, они сделали такого, что им понадобилось испариться?

— Если бы я это раскрыл, я бы подверг их опасности. И вам лучше этого не знать.

Есть ли у голема дар речи, так и остаётся неизвестным, потому что он лишь рыгает, словно подтверждая слова адвоката.

— Если вы хотите быть уверены, что ваши братья останутся в безопасности в своей новой жизни, — продолжает адвокат, — вы должны прикрывать их, когда кто-нибудь спросит, куда они делись.

— И что мне говорить?

— Скажите, что они уехали начинать новую жизнь в Южной Америке.

— Где именно в Южной Америке?

— В Перу, Бразилии, Аргентине — где угодно. Это неважно. Они не в Южной Америке. Но вы должны продать эту версию. Сможете её продать?

— Ну, не знаю. Наверное, попробую.

— Этого недостаточно. Нужно больше, чем попробовать. Если своим поведением вы вызовете подозрения относительно того, что случилось с вашими братьями, или, не дай бог, заявите об их исчезновении…

Венди выглядит озадаченной, словно у неё недостаточно быстрый ум, чтобы распознать смертельную истину, скрытую под его словами.

— И что тогда?

Адвокат печально смотрит на неё, а голем нависает над столом, придавая лицу выражение, совсем не похожее на выражение его напарника. Тот снова рыгает, а этот говорит:

— Тогда ради вашей безопасности вам тоже придётся получить новую личность и отправиться в Южную Америку к братьям.