— Но вы же сказали, что они не в Южной Америке.

— Именно.

Ещё мгновение она сохраняет озадаченное выражение лица, пока они сидят молча, а затем делает вид, что до неё медленно доходит.

— А-а.

— Двое сообщников ваших братьев, Гален Вектор и Фрэнк Тротт, тоже уехали в Южную Америку, — говорит адвокат. — Хлопотное это дело — переселять столько народу. Пожалуйста, не обременяйте нас необходимостью устраивать в новую жизнь ещё и вас.

— Не обременю, — говорит она. — Мне и здесь хорошо.

— У вас два салона красоты, прекрасный дом, хорошая жизнь.

— Я не хочу испаряться.

Удовлетворённые, оба мужчины встают из-за стола. Голем открывает заднюю дверь.

Когда адвокат уже собирается уходить, он поворачивается к Венди.

— И ещё одно.

— Я знаю, — говорит она. — Вас здесь никогда не было.

— А как мы могли здесь быть? Нас даже не существует.

Усмехаясь, он мягко закрывает за собой дверь.

Венди открывает ящик шкафа возле варочной панели, достаёт оттуда яркий фартук и промокает им слёзы, прежде чем надеть.

Ей хотелось бы получить ещё один шанс обратить своих братьев, но она больше не может отрицать, что снова потерпела бы неудачу, потому что, откровенно говоря, они были психопатами.

Она гордится своей яростной решимостью, рождённой осмысленной целью и неистощимой энергией, — двумя из множества качеств, которых была начисто лишена её беспутная мать. Венди не смогла спасти мать от долгого скатывания к ранней смерти — и теперь не смогла спасти братьев. После восемнадцати лет ожидания Реджиса, исполнения предсказания провидицы, она не должна потерпеть неудачу с ним. Добиваясь его исправления, она будет решительной, твёрдой, несгибаемой, непреклонной. В нём есть то, что стоит любить, — и не в последнюю очередь его неспособность лгать ей. На этот раз она ставит на кон всё, и, если потерпит неудачу, будет уничтожена. Если она потерпит неудачу с ним, то не знает, что станет делать, не знает, как справится, как найдёт причину жить дальше, — разве что, быть может, откроет третий салон красоты.

69

С наступлением ночи

Незадолго до того, как сумерки уступают место звёздному свету, когда дроны отступают и на горы ложится тишина, Вида и Сэм устраивают привал на пологом склоне в редколесье, где призрачный лунный свет избавляет их от ослепительной тьмы, к которой их глаза никогда не сумели бы приспособиться. Они дают собакам воду и корм, а потом садятся, прислонившись спинами к деревьям, и едят батончики PowerBar.

С наступлением темноты ночные насекомые молчат. Виргинские филины не перекликаются, закрепляя друг за другом охотничьи владения. Не слышно и жуткого, тягучего воя койотов. Если еноты и опоссумы где-то рыщут в поисках пищи, то шума от них меньше, чем от мимов.

Вида знает — и, конечно, Сэм тоже знает, — что одно лишь человеческое присутствие не может внушить лесным тварям такую глубокую тишину, как эта. Как будто за уходом дронов последовало появление какой-то крадущейся по земле технологии, роботизированной, но скрытной, до того чуждой, что дикие животные, уже привыкшие к людям, при виде нового и зловещего пришельца застыли настороже.

Странно — а может, и не странно — но Вида и Сэм заговаривают об одном и том же. Не сговариваясь перейти на шёпот, они ведут свой короткий, усталый разговор вполголоса.

— Тебе иногда не кажется, что наше время на исходе? Не только твоё и моё. Вообще у всех, — говорит она.

— В какой-то момент машины перестанут в нас нуждаться, перестанут нас хотеть и перестанут нас терпеть, — отвечает Сэм.

— Есть одно стихотворение про ИИ, у Ричарда Бротигана...

— Знаю. «Все под присмотром машин любящей благодати».

Её удивляет и радует, что он знаком с этим стихотворением, но ещё важнее для неё то, что он о нём думает.

— Сама посылка — плохая научная фантастика, — говорит он. — Машины могут быть изящны, если под этим понимать грацию — красоту манер или движений. Но любящими они не будут никогда.

Хотя она согласна, Вида говорит:

— Некоторые считают, что могут.

— Даже совершенный общий искусственный интеллект, обладающий всеми знаниями человечества, не будет иметь ни совести, ни души. Человек без совести — социопат. Социопаты не способны любить.

— Лекарство от рака, решения неразрешимых проблем — такой интеллект мог бы всё это найти.

— Возможно. Но социопаты, неспособные любить, вполне способны на крайнюю жестокость. Более того, кажется, их прямо тянет к ней.

После недолгого молчания Вида говорит:

— Может быть, проект Бошварка здесь — не такая уж большая угроза в общем порядке вещей.

— А твой Хосе считал это мелочью?

— Нет. Он говорил, что многие из нынешних самозваных элит думают, будто они боги. Говорил, что мы должны при каждом удобном случае доказывать им, что они не боги.