— Она обняла меня и поцеловала тоже, — напомнил Брэдан. — Просто позволь ей это сделать, а то мы здесь на весь день застрянем.

Выдохнув, Вири вернулась и позволила маме обнять себя, затем папе — оба сжимали её так крепко, словно не хотели отпускать.

— Мы любим тебя, дорогая, — голос Йорта звучал хрипло. — Мы будем… мы будем прямо здесь, смотреть, как и с Брэ.

— Не пытайся сопротивляться обелиску, — предупредила Амити, сжав пальцы перед собой, словно удерживая себя от того, чтобы снова обнять дочь. — Просто… просто позволь ему взять то, что он хочет. Не борись с ним. И уж точно не пытайся что-либо у него забрать.

Брэдан нахмурился. — А как вообще можно что-то у него забрать? — Он выглядел озадаченным, но успокоил Вири: — Это похоже на то, как если бы ты опрокинула ведро с водой: к тому времени, как ты понимаешь, что твой элликсен исчез, всё уже сделано. Там не с чем бороться, нечего забирать обратно. Не волнуйся, ты будешь в порядке. — Они обменялись взглядом, понятным только братьям и сестрам, молча согласившись, что родители просто ведут себя странно.

— Никакой борьбы с обелиском, — послушно пообещала Вири родителям. — Поняла.

С этими словами она развернулась и поспешила прочь, пока они не передумали отпускать её на Наделение. В мыслях у неё уже была чесночная курица и хрустящий картофель, которые ждали её в «Можжевеловом гриле». Но когда она остановилась перед обсидиановым камнем, голод сменился паникой, и в животе будто запорхали сотни разъяренных бабочек.

Вири никогда прежде не была так близко к обелиску. Тяжелый, настойчивый гул вибрировал на её коже и отдавался в костях, вызывая мурашки и заставляя кровь бурлить в венах. Казалось, она чувствует силу внутри камня, словно воздух пропитан магией. В её жизни бывали моменты, когда она ощущала покалывание элликсена, которого никто больше не замечал, но ничего подобного по силе она не испытывала: словно что-то глубоко внутри неё взывало к обелиску — или обелиск взывал к ней.

Брэдан ничего об этом не говорил. Как и родители.

Вири не знала, что переполняет её сильнее — тревога или восторг от странных ощущений, электризующих нервы. Но она была полностью заворожена этой мощью и не могла сопротивляться желанию протянуть руку к камню.

В тот момент, когда она коснулась его, из её груди вырвался вздох…

И её мир взорвался.

Огонь — она горела. Но не было пламени, лишь жгучая, агонизирующая боль, распространяющаяся по телу, когда чистая энергия — чистая магия — хлынула из обелиска в неё. Ощущение удушливой собственности охватило её, словно камень искал что-то и одновременно провозглашал её своей. Темный голос, казалось, шептал: «Моя. Моя. Моя».

Жар усилился настолько, что Вири закричала, уверенная, что он варит её заживо. Она попыталась вырвать руку, но магия, текущая сквозь неё, удерживала её на месте, соединяя с тем самым предметом, который, казалось, убивал её.

Еще один истошный крик вырвался из её груди, и сквозь пелену слез она увидела, как мама и папа бегут к ней, выкрикивая приказы Брэдану и Риву держаться подальше. Ужас сковал её: она не понимала, что происходит, но чувствовала, что это что-то глубоко неправильное, и не хотела, чтобы родители приближались к ней хоть на шаг. Они были всего в нескольких шагах, когда она вскинула свободную руку, чтобы остановить их, но в этот миг из обелиска хлынул самый ослепительный и разрушительный поток магии, обжигающий, как адское пламя в груди, а затем пронесся вниз по её вытянутой руке —

И ударил в её родителей.

Амити и Йорт едва успели округлить глаза от ужаса, прежде чем элликсен сбил их с ног. Даже Рива и Брэдана отбросило ударной волной — оба впечатались в изгородь из ангельских роз, выглядя ошеломленными. Но родители Вири не выглядели ошеломленными. Они вообще никак не выглядели.

Потому что они не двигались там, где упали.

Магия…

Магия обелиска…

Магия Вири…

Задушенный всхлип сорвался с её губ, даже когда жар продолжал усиливаться. Но пламя не шло ни в какое сравнение с тем, что она чувствовала, глядя на своих родителей: их глаза были открыты, но остекленели, а тела лежали неестественно неподвижно.

Весь огонь мира не смог бы растопить ледяное оцепенение, охватившее Вири, когда она осознала ужасную правду.

Её родители были мертвы.

И она их убила.



Вири вырвалась из оцепенения и вскочила на ноги перед потрескивающим зеленым камином Хранителя. Слезы градом катились по её щекам, когда она прохрипела, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно:

— Я убила их. Я их убила.