Я оглянулся и обнаружил, что бой-о в гавайской рубашке ковыляет прочь от меня — дезориентированный, временно ослепший, весь в сгустках пены: она стекала с него, как будто это адская гончая с бешенством. Ни один из остальных агентов ISA ещё не выбрался из закусочной — возможно, их там по-прежнему сдерживали новые залпы еды.

С неохотой я бросил огнетушитель. Безоружный, я вкарабкался на пассажирское сиденье, захлопнул дверь и сполз пониже, пока Хуан заводил двигатель. Воздух был острым, с едва уловимым, но всё ещё стойким запахом растворителей, которыми обрабатывали вешалки с одеждой в кузове, и я так сильно чихнул, что хрящик между ноздрями ещё несколько секунд после этого вибрировал.

— Гезундхайт, — сказал Хуан.

— Спасибо.

— De nada.

У западного конца переулка Хуан глянул в боковое зеркало, чтобы оценить картину позади нас.

— Парень в пене только что грохнулся в кучку мусорных баков. — Он свернул направо на улицу. — Можешь уже выпрямиться.

— Думаю, нет. За мной охотится ISA. У них глаза повсюду.

— Тайная полиция?

— Полутайная, — сказал я. — Все знают, что они существуют, но никто не знает, чем они занимаются.

— И за что они за тобой, Куинн?

— Понятия не имею. Они сказали, что я уникальный.

Хуан презрительно фыркнул. Я никогда не встречал другого человека с таким разнообразием фырканий — и каждое читается безошибочно.

— Все уникальные, амиго. Если уникальность — преступление, им пришлось бы арестовать нас всех.

— Может, когда-нибудь так и будет. Сейчас — я.

— Хочешь, я перекину тебя через границу?

— В Мексику? Нет-нет-нет. Тебе же одежду развозить.

— Ну, приеду на день позже. Мистер Дай поймёт. Он хороший человек.

Джи Минь Дай подростком бежал из Вьетнама в семидесятые и, когда ему едва исполнилось двадцать, основал то, что со временем стало весьма успешной службой химчистки.

— Я знаю в Мексике хороших людей — приютят.

— Это мило, Хуан. Но я буду вечно благодарен, если ты просто подбросишь меня к паркингу, где я припрятал машину.

Я назвал адрес, и он сказал:

— Твоя дрянная Toyota, может, и до Скоттсдейла не доползёт.

— Я купил новые шины и этот отличный освежитель воздуха — повесил на зеркало.

— Ненавижу этот хвойный запах. Всегда напоминает таблетки для писсуаров.

— Форма-то у него ёлочка, — сказал я, — а пахнет апельсинами.

— Почему тогда не сделать его в форме апельсина? — Его фырканье передавало раздражение из-за того, что американское производство вывели наружу, и он сам же ответил на свой вопрос:

— Сделано в Китае — вот почему. Ну, знаешь, одна хорошая вещь в твоей дрянной Toyota: она такая старая, что там нет GPS. По спутнику тебя не отследишь.

Он затормозил на перекрёстке и посмотрел вниз на меня — я всё ещё прятался ниже уровня окна. Выражение его лица было добрым и, как мне показалось, продиктованным скорее сочувствием, чем жалостью.

— Какой у тебя план, Куинн?

— План? Ну… просто оставаться на свободе достаточно долго, чтобы понять, почему они за мной. Это же должна быть какая-то ошибка, косяк. Мне просто надо всё прояснить.

— Я сказал, что ем неприятности на завтрак, — и это правда. Моя сестра Мария… она вышла из тюрьмы, теперь живёт у меня, пока не встанет на ноги. Женщина замечательная, но готовить не умеет ни черта. И обязательно отправляет меня на работу с сытным завтраком, так что весь день у меня кишечник устраивает бунт.

Он помолчал. И когда смотрел на меня сверху вниз, клянусь, я увидел тот миг, когда его сочувствие превратилось в жалость.

— Мария, ещё до того как она сделала то, что сделала, тоже не имела плана.

Свет сменился, и мы прошли перекрёсток.

— А что она сделала? — спросил я.

— Чтобы попасть в тюрьму? Высмеяла конгрессвумен: выложила несколько смешных мемов про неё. Сказали, что это угрозы.

— Это были угрозы?

— Да — если ты считаешь угрозой то, что кого-то изобразили пьяным бурундуком. Мария сделала это, но плана на то, что будет потом, у неё не было. Дали год, отсидела девять месяцев.

— Кто бы подумал, что на такое нужен план?

— Всё изменилось, Куинн. Прежде чем я сделаю или скажу хоть что-нибудь, у меня есть план — иногда два или три плана.

— Откуда мне было знать, что ISA решит, будто я уникальный? У кого вообще есть план на случай, если тебя обвинят в уникальности?

— Я только говорю: лучше бы тебе обзавестись планом. Нельзя просто бежать вечно.

Минуты две мы молчали. Его молчание было молчанием жалости, а моё — молчанием страха и растерянности. Меня так угнетала неспособность даже представить, с чего начать составлять план, что я попытался сбросить напряжение, сменив тему. Приподнявшись на сиденье, я сказал:

— Мне всегда было интересно, почему это называется Dirty Harry Clean Now.

Хуан фыркнул — с оттенком доброй насмешки по поводу своего работодателя.