На следующее утро, после душа и миски Cap’n Crunch, меня снова схватил тот самый странный магнетизм, который тянул меня к перекрёстку-призраку. На этот раз меня потянуло в банк — снять четыре тысячи долларов сотнями и двадцатками. Я не потратил из них ни доллара. Я принёс деньги домой, запечатал в маленький пакетик с застёжкой «зиплок» и сунул под подушку единственного кресла.

Я вспомнил, как читал статью о времени, когда банки разорялись, и решил, что просто параною из-за страха потерять внезапно обретённое богатство.

В понедельник, во время обеденного перерыва, я снова пришёл в банк, снял ещё две тысячи и положил в пакетик. Когда во вторник я снял ещё три тысячи, а в среду ещё три, я начал пугать сам себя. Нет, мне не казалось, что я теряю контроль. Скорее я чувствовал, что готовлюсь не к краху банка, а к чему-то большему; что каким-то образом я знал: беда приближается — так же, как я знал, где найду золотую монету.

В четверг я встревожил себя ещё сильнее тем, что не смог противостоять желанию купить небольшой чемодан и набить его двумя сменами одежды и туалетными принадлежностями. Я положил чемодан в багажник и оставил машину в зоне долгосрочной стоянки в центре, заплатив за неделю вперёд наличными.

Я также снял в банке ещё четыре тысячи — там, должно быть, уже решили, что я либо стал патологическим игроком, либо попал под каблук золотокопательницы.

В пятницу утром, когда я пришёл на работу, два пакета «зиплок», в каждом по восемь тысяч долларов, были примотаны к моей голой груди клейкой лентой. Я надел свободную рубашку, чтобы не было похоже, будто у меня начали расти груди.

К этому времени я уже не был уверен в собственной вменяемости. Прошла неделя с тех пор, как я получил эти деньги и как начал готовиться стать беглецом. То, что интуиция заставляла меня готовиться, ещё не означало, что ей можно доверять. Большинство людей, которых тянет делать странные вещи, на деле были ненормальными — как белка на метамфетамине. Мне пришлось спросить себя: не иррационален ли мой страх и не родился ли он из чувства вины оттого, что я продал монету, которая мне не принадлежала. Монахини воспитали во мне все «нельзя» — самым добрым, но самым настойчивым образом — за восемнадцать лет. Было вполне разумно предположить, что избыток морального внушения сделал меня настолько чувствительным к проступкам, что я бы мучился совестью даже из-за десятицентовика, найденного на улице. Значит, угроза наверняка была воображаемой — пинбол тревоги, отскакивающий от стенок моей расстроенной головы. По крайней мере, такой была теория, которой я держался, пока на обеде не появились громилы.

| 2 |

Два повара на жарке — те самые, что однажды, возможно, станут столь же знамениты, как Энди Уорхол, — спасли меня от пары хорошо одетых мужчин с дурными намерениями.

Я обедал пять дней в неделю в заведении через улицу от редакции журнала, потому что я существо привычки: там было чисто, кормили вкусно и брали недорого. Всем этим владело семейство Бинов. Хейзел Бин была пятидесятилетней разведёнкой; её муж, адвокат, сбежал с клиенткой, для которой он отсудил десять миллионов долларов по делу о гибели её мужа — Дарнелла Айкенса. Присяжные единогласно признали, что полицейский применил чрезмерную силу, когда шесть раз выстрелил в Дарнелла после того, как тот набросился на него с пневматическим монтажным пистолетом и четырежды прошил его гвоздями. Хейзел всё ещё соглашалась обслуживать адвокатов, но ни одного из них не встречала улыбкой. Её дети — Фил и Джилл, двадцатишестилетние разнояйцевые близнецы, — были превосходными поварами на жарке, работали на жаровне и гриле со стилем, хотя это и не было их судьбой. Они были рождены художниками. Фил красил торчащие ёжиком волосы в фиолетовый и сбривал брови, а Джилл красила свои — в зелёный и всегда носила чёрную пижаму с красными туфлями. Пока им не удавалось продать сколько-нибудь значимое число картин, потому что, как они объясняли, художественный истеблишмент ценит коммерческую привлекательность образа художника не меньше — а то и больше, — чем его или её полотна, а значит, большой прорыв зависит от того, найдёшь ли ты правильный лук. В последнее время Фил и Джилл всерьёз подумывали сбрить волосы наголо и выкрасить себя целиком в синий — с головы до ног.

Обычно я переходил улицу и заходил в закусочную Бинов ближе к концу обеденного наплыва — чтобы сесть у стойки и не оказаться втиснутым в разговор с другим посетителем, которому вдруг приспичит обсуждать что-нибудь столь же нелепое, как политика, или столь же злое, как… ну да, политика. Мне куда интереснее было слушать про искусство и арт-мир — а Фил и Джилл знали о нём невероятно много и рассказывали увлекательно. В ту пятницу кабинки ещё были заняты теми, кто стоял ступенькой выше и мог задержаться за обедом, не получив по пальцам линейкой от начальства, зато у стойки большинство табуретов пустовало.