Поворачивая тяжёлую монету между пальцами, я поражался: выходит, моё подсознание в тот день с тарантулом узнало, что это такое, и удерживало это знание месяцами. Но почему спустя столько времени меня вдруг дёрнуло вернуться сюда — оставалось загадкой ещё большей, чем то, как такая монета вообще оказалась в заброшенном ресторане на когда-то оживлённом перекрёстке, который теперь в четырёх направлениях вёл в никуда.

Я оставил мёртвых змей в их жутком покое и вернулся в город — в лавку, где покупали и продавали всё подряд: от французской антикварной мебели до японской бронзы эпохи Мэйдзи. Хозяин, Джулиус Шимски, знал всё, что только можно знать обо всём старом — о монетах, марках, живописи, — не в последнюю очередь потому, что ему было восемьдесят девять и он всю жизнь учился. У Джулиуса был белый венчик волос, как у монаха, брови пышные, как гусеницы-альбиносы, голубые глаза прозрачные, как вода в Эдеме, а лицо не избороздили годы — оно словно разгладилось, приблизившись к тому, каким он был, должно быть, прямо перед обрезанием. В очерке о нём в Arizona! он объяснял свои розовые щёки так: «Когда наполняешься знаниями о чём угодно, тебя раздувает». Я этот очерк не писал — Джулиус был не мёртвый, — но после того как прочёл, стал иногда заглядывать к нему поболтать.

Вообще-то это место больше чем лавка. Это двухэтажное здание из бетона и стали, облицованное кирпичом, задумано настолько огнеупорным, что даже Дьявол не смог бы выщелкнуть там искру разрушения кончиком пальца. Товаров внутри — на миллионы, поэтому попасть туда можно либо по записи, либо если Джулиус тебя знает. В любом случае вход — через тамбур с пуленепробиваемым стеклом, где тебя сканируют на оружие и только потом жужжалкой открывают внутреннюю дверь. В сорок один год, работая в другом месте, Джулиуса ограбили под дулом и ударили пистолетом по голове — и он построил лавку-крепость, потому что, как сказал в том профиле: «С паранойей я жить могу, но не с пулей в голове».

В ту пятницу за переднюю комнату отвечала его внучка Шарона — и, увидев её через стеклянный тамбур, я почувствовал себя вдвойне везучим. С её иссиня-чёрными волосами, тёмными глазами и безупречной расстановкой черт лица она из тех женщин, на которых нельзя долго смотреть, не утратив способности связно говорить, — или, по крайней мере, я не могу. Ей тридцать, на одиннадцать лет больше, чем мне, так что с её точки зрения я едва вышел из подросткового возраста, а с моей — она девушка моей мечты. Помимо прочего, она филателист — звучит куда сексуальнее, чем есть на деле; она знает всё о коллекционных почтовых марках. Как и её дед, она — губка для знаний. Не понимаю, почему она не замужем. Она относилась ко мне с той лаской, с какой тётушка относится к любимому племяннику, а я фантазировал, что однажды сделаю что-нибудь — спасу семью из горящего дома или выбью пистолет из рук обезумевшего террориста, — и она посмотрит на меня иначе и увидит во мне романтическую фигуру её мечты.

Она махнула мне и затем впустила внутрь. Я прошёл мимо группы ламп Tiffany и японских шкатулок с золотым лаком, датированных от эпохи Тайсё до эпохи Хэйсэй, и подошёл к прилавку. Между нами лежала витрина с редчайшими наручными часами. Будь я тогда более чуток к зловещей мелодии, которую судьба выбрала фоном для грядущего, я мог бы принять эти часы за знак того, что время у меня на исходе.

Вместо этого я смотрел на Шарону с улыбкой, которая, вероятно, больше походила на мальчишескую ухмылку, и выдал:

— Ты сегодня такая… пятничная, — хотя хотел сказать, что она сегодня чудесно выглядит.

Она улыбнулась той самой тётушкиной улыбкой.

— Мне никто никогда такого не говорил, Куинн. И как выглядит пятница?

— Ну… прямо как ты.

Этого явно было недостаточно, так что я продолжил:

— Пятница — лучший из дней, тебе не кажется? Рабочая неделя закончилась, а понедельник ещё где-то далеко впереди, и некоторое время мы свободны. Конечно, у меня выходной, а у тебя нет, так что, может, ты видишь ситуацию иначе. Но для меня — прямо сейчас, по крайней мере на этой неделе, — пятница великолепна. Пятница прекрасна.

Вот. Я действительно это сказал. Я сказал ей, что она прекрасна, хотя, возможно, ей понадобился бы переводчик, чтобы понять, что я имел в виду.

Она чуть наклонила голову.

— Ты прямо взвинчен, Куинн. Сколько кофе ты выпил сегодня утром, дорогой? Мой дядя Мейер был «восемь чашек в день» — и в тридцать четыре заработал кровоточащую язву. Три дня в реанимации.

— О, не беспокойся. Я человек двух чашек. Этого достаточно, чтобы меня зарядить. Хорошая ямайская смесь.

На самом деле я нечасто пил кофе. Мне больше нравились Pepsi или Coke без кофеина, но я боялся, что, предпочти я газировку хорошей чашке кофе, Шарона подумает: я всё ещё мальчишка. Мне было стыдно за эту ложь — пусть и о такой мелочи, как кофе. Чтобы не увязнуть ещё глубже в болоте обмана, я достал из кармана золотую монету.

— Я вообще-то зачем заглянул: вот это нашёл. Думаю, оно может чего-то стоить.

— Я в основном филателист, хотя знаю многое о Tiffany, ар-нуво и ар-деко. А дедушка — первоклассный нумизмат.