После того как Джилл поведала увлекательную историю о странных сюрреалистических образах, которые, по её словам, подсознательно вплетены в картины Эндрю Уайета, Фил подал мне бургер «три сыра» с салатом, помидором и майонезом. Картошка фри была особо хрустящей — как я люблю. Я запивал второй укус вишнёвой Coke, когда на табуреты по обе стороны от моего, словно по призыву колдуна, опустились двое мужчин. От обоих у меня мгновенно пошёл дурной сигнал, и хотя я всё-таки откусил в третий раз, проглотить оказалось нелегко.

Новенькие были в чёрных костюмах, белых рубашках и чёрных галстуках. На носу у них сидели солнечные очки — которые они синхронно сняли, сложили и с впечатляющей слаженностью убрали в нагрудные карманы.

Я посмотрел налево — и тип там улыбнулся мне. Красавчик, как любой мужской манекен, с карими глазами, почти золотыми, кошачьими. В его улыбке было что-то такое, что говорило: она даётся ему слишком легко; он улыбается даже ночью во сне; это вовсе не значит, что ты ему нравишься или что он в хорошем настроении — да и вообще, не факт, что он понимает, что улыбка должна что-то означать.

Справа сидел громила с жёстким, плоским лицом — таким, словно он не раз разгонялся и на полной скорости влетал в стену просто ради удовольствия. Он тоже улыбнулся, но в его случае было видно: такая мимика требует сосредоточенности.

— Жарковато сегодня, — сказал тот, у кого глаза отливали золотом.

— Ну так май же, Финикс, — ответил я.

— В Финиксе всю жизнь прожил, да?

— В основном, да.

— Финикс тебе больше нравится, чем то место, откуда ты родом? — спросил жёсткий тип справа.

— Да, в целом нравится. Я ничего не помню о том месте, откуда я родом.

Глядя мимо меня на Левшу, Правша сказал:

— У этого молодого человека амнезия.

Левша сменил лёгкую улыбку на выражение наигранной печали.

— Сочувствую. Тяжело, наверное, когда памяти нет.

— У меня нет амнезии, — заверил я их. — Я из Пептоу, штат Аризона, но после рождения пробыл там всего несколько дней.

Я переводил взгляд с одного на другого, пока они синхронно и торжественно кивали.

Появилась Хейзел Бин, шлёпнула на стойку меню и спросила:

— Вам что-нибудь принести попить?

— Дайте нам тут минутку, ладно? — сказал красавчик.

Хейзел прищурилась, глянула на него, потом на его напарника и спросила:

— Вы адвокаты?

— Нет, но некоторых арестовывали.

Это почему-то не порадовало Хейзел так, как должно бы. Она повернулась ко мне:

— Милый, ты в порядке?

Я глубоко вдохнул воздух закусочной — жареный лук и шкворчащую на жаровне говядину.

— Пока не знаю.

— Парень-то он хороший, — сообщила Хейзел моим соседям по обеду.

— Если вы так говорите, — сказал Левша.

Правша добавил:

— Мы желаем ему только добра.

Официантка Пинки Кранкауэр наклонилась мимо Правши и сказала Филу, что ей нужно два разливных пива для четвёртой кабинки. Бросив на меня тревожный взгляд, Фил пошёл набирать пиво, оставив жаровню на сестру.

Когда Хейзел, нехотя отступив, ушла, мужчина с золотистыми глазами спросил:

— Значит, ты не помнишь, что случилось в Пептоу?

— Меня отправили в католический приют здесь, когда мне было три дня. Да и вообще — что может случиться в городке из девятисот шести человек?

— С тех пор они подросли, — сказал Левша. — Теперь их девятьсот двенадцать.

— Хоть он и стал мегаполисом, — сказал Правша, — брошенный посреди шоссе младенец был бы большим событием даже в новом, улучшенном Пептоу.

— Ну да, наверное. Слушайте, а вы из какого ведомства? Я имею право знать, с кем разговариваю.

Красавчик слева достал удостоверение в кожаном футляре. Он оказался из Агентства внутренней безопасности. Я слышал о нём, но не понимал, чем оно отличается от ФБР, АНБ, DSA, ATF, Министерства внутренней безопасности или любого другого силового ведомства. В наши дни федеральный уровень в Америке контролирует куда больше, чем всего десять лет назад.

Убрав удостоверение, Левша заговорил тихо — словно вся закусочная пытается подслушать, а может, так оно и было.

— Понимаешь, мы могли бы подождать тебя у тебя дома, когда ты вернёшься, — но мы не знали, какие сюрпризы ты держишь в рукаве.

— Сюрпризы? — озадаченно переспросил я.

Правша прошептал:

— Если здесь попробуешь что-нибудь выкинуть…

— Выкинуть? — сказал я.

— Выкинешь что-нибудь уникальное при всех этих свидетелях — будет громкая история. Мы не думаем, что тебе нужна громкая история.

— Уникальное? — сказал я, уже сведённый к односложным ответам.

С полминуты они ничего не говорили — только смотрели на меня так, что поначалу я решил: это должно меня запугать. Но, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, я понял, что их нацепленная жёсткость — не только профессиональная привычка, а ещё и маска, за которой они прячут страх. Они боялись меня.

За девятнадцать лет моей жизни в мире ещё ни разу никто меня не боялся. Да меня, ради всего святого, колотили взбешённые неудачники, проигравшие орфографический конкурс.

Громила с приплюснутым лицом тяжело сглотнул — словно на миг у него что-то застряло в горле.