Тогда я никогда не чувствовал себя в безопасности в огромных общественных паркингах. Меня не тревожили водители, которые носились слишком быстро, хотя некоторые, казалось, воображали себя на трассе для гоночных слот-каров. Массивные опорные колонны не дали бы потолку обрушиться на меня, так что я не боялся оказаться раздавленным под завалом. Грабители редко промышляли в таких местах: путей для быстрого отхода там недостаточно. И всё же такие гаражи всегда казались мне жутковатыми, особенно на верхних, менее людных этажах. Может, вентиляционные вентиляторы издавали едва слышный шепчущий гул, и мерещилось, будто под машинами сговариваются гремлины, следя, как мимо проходят мои ноги. Может, отсутствие дневного света, гранитно-серый бетон и молчаливые машины, выстроенные рядами, как гробы, навевали мысли о смерти. Иногда мне казалось, что я вот-вот столкнусь с чем-то потусторонним — скажем, с племенем бледных одичавших детей с дымчатыми глазами и острыми зубами, городским, двадцать первого века, эквивалентом мальчиков с того острова из «Повелителя мух».

Позже, конечно, я понял, что эти ощущения рождались из подсознательного знания: среди нас живут зловещие существа, прикидывающиеся людьми. И они не ограничиваются парковками; весь мир — их игровая площадка.

Когда я добрался до шестого, верхнего уровня, я настороженно оглядел ряды машин, ожидая увидеть среди них парочку мужчин в тёмных костюмах и солнечных очках — вроде тех двоих, что уселись по бокам от меня у стойки в закусочной. Если учесть, что я ускользнул от первой команды, присланной меня арестовать, возможно, не стоило считать ISA всеведущими и вездесущими. Но, хоть государство увязло в долгах так глубоко, что формально уже банкрот, и хоть на доллар сегодня купишь лишь то, что в 1950-х стоило десять центов, федералы всё равно способны печатать деньги почти так же быстро, как валят деревья на бумагу. А значит, когда они разворачивают такое ведомство, как ISA, имя ему — Легион. Я чувствовал на себе взгляд там, где никто не поджидал, слышал ухо там, где никто не прятался, и к своей Toyota подходил осторожно, жалея, что у меня нет нового огнетушителя и плаща-невидимки.

Кроме чемодана и запаски в багажнике лежал простой набор инструментов. Я быстро снял номерной знак.

И тут я начал действовать с тем, что некоторые назвали бы преступной хитростью, хотя мне приятнее думать, что это уличная смекалка несправедливо обвинённого беглеца. Рядом с моим ржавым корытом стоял Porsche. Я снял с него номер, поставил на Toyota, а номер Toyota прикрутил к более дорогой машине. Владельцу Porsche предстояло потратиться на новый знак, а пока он не поймёт, что произошло, его авто рисковало оказаться взятым штурмом агентами ISA, жаждущими мести.

Впрочем, шанс был невелик, что мистер Porsche настолько похож на меня, что его застрелят по ошибке. Да и вообще ISA не собирались меня убивать. Они хотели допросить; а в зависимости от того, что они имели в виду под «уникальным», они могли захотеть прогнать меня через кучу раздражающих тестов, может, устроить пару исследовательских операций, но уж точно ничего хуже.

И всё же, спускаясь на Toyota вниз по этажам, я понимал: добрые сёстры из «Матер Мизерикордие» не одобрили бы тех расходов и неудобств, на которые я обрёк владельца Porsche. Жил бы я ещё в приюте — заставили бы неделю чистить картошку.

И если мне было немного стыдно за то, что я сделал с мистером Porsche, и если я боялся за своё будущее и за свою жизнь — а я боялся, — то одновременно я был доволен собой: меня осенил план прямо во время этой перестановки номеров.

Если бы у меня был список адресов, куда Хуан Сантос развозил химчистку, я бы попытался разыскать его и поблагодарить — за урок о том, что план нужен всегда. Мне так понравилось, что он у меня появился, что хотелось не просто сказать «спасибо», а ещё и разделить радость.

План состоял в том, чтобы поехать в Пептоу, Аризона, и разыскать троих мужчин, которые девятнадцать лет назад нашли меня в корзинке-люльке посреди шоссе. Большую часть жизни я был обыкновенен, как грязь. Но странная притягательность, которая в последнее время таскала меня то туда, то сюда, словно намекала: во мне и вправду может быть что-то уникальное. Возможно, тогда, в тот день, Хаким, Бэйли и Цезарь утаили важный факт — или заметили нечто, показавшееся тогда пустяком, но являющееся ключевой деталью головоломки по имени «я».

Тогда они не были стариками, но за два десятилетия один или двое могли умереть. Или перебраться из Пептоу в городок повеселее — вроде Хила-Бенда или Томбстоуна.