Я всегда был оптимистом: пессимисты редко получают удовольствие и обычно доводят себя до одной из тех ужасных участей, о которых всю жизнь тревожатся. Конечно, оптимизм не гарантирует беспрерывного счастья. Ты всё равно можешь в один и тот же день потерять работу, лишиться дома из-за пожара и услышать, что он или она застрелила шерифа. Но оптимист, в отличие от пессимиста, верит, что в жизни есть смысл; что из каждой беды можно вынести урок; и даже что абсурдность такого изобилия несчастий, когда пройдёт достаточно времени, наверняка покажется хотя бы немного смешной. Поэтому через годы после того, как они потеряли всё, оптимисты нередко оказываются богаче и счастливее, чем когда-либо, — тогда как пессимистам зачастую и терять-то было нечего с самого начала.

Вырулив из гаража в поток машин, я уверял себя: в Пептоу я найду Хакима, Бэйли и Цезаря — они будут жить-поживать и добра наживать. Я доберусь туда часа за три, а, может, успею поговорить с первым из них уже этим вечером.

Как бы много Хуан Сантос ни знал о том, что план необходим, он знал о планах не всё. В 1785 году, в стихотворении «К мыши», поэт Роберт Бёрнс предупреждал: «самые лучшие планы мышей и людей часто идут наперекосяк». И шотландский диалект понимать не обязательно, чтобы догадаться: он не уверял мышь, что её замыслы наверняка обеспечат ей жизнь в комфорте и изысканных сырах.

Я почувствовал себя той самой перепуганной мышью, когда вместо того, чтобы выехать из Финикса на межштатную автомагистраль I-10 на юг — как собирался, — вдруг начал метаться с улицы на улицу. Я вилял зигзагами так, будто пытался стряхнуть хвост, хотя в зеркалах не было ни одной машины, которая бы точно так же дёргалась вслед за мной. Эта необъяснимая тяга снова захватила меня — какая-то психическая магнитная сила тянула туда, куда я сам не знал. На этот раз она была пугающе сильнее, чем прежде. Мне почти казалось, что машина ведёт сама себя: руль тянул мои руки туда, куда хотела ехать одержимая Toyota. Я проскочил на двух жёлтых, считая ограничение скорости всего лишь полезной рекомендацией.

Если бы полицейский остановил меня и пробил номер, он вряд ли был бы таким тугодумом, чтобы решить, будто Porsche выпустила бюджетную модель для рынка нищих автомобилистов. ISA могли даже разослать мою фотографию на компьютеры в каждой патрульной машине Финикса. Меня бы вытащили из Toyota и настоятельно предложили поцеловать асфальт. Серьёзное подкрепление примчалось бы быстрее, чем я успел сказать: «Я всё объясню» — что, впрочем, было бы глупо, потому что я и сам ни черта не понимал, что со мной происходит.

И вот я уже на федеральном шоссе 60, мчусь на северо-запад, к окраинному пригороду с подходящим названием Сюрпрайз. Сверкающий Финикс уменьшался в зеркале заднего вида — мегаполис из высоток, который на огромной ровной пустынной плоскости выглядел таким же невероятным, как Изумрудный город страны Оз.

Тяга, державшая меня, быстро ослабевала. Я чувствовал, что мог бы притормозить на обочине, сделать несколько медленных глубоких вдохов и успокоить нервы. Но останавливаться не хотелось. Странный магнетизм всё ещё тянул меня на северо-запад, а кроме того мной двигало любопытство — потребность понять, куда я еду, почему я туда еду и что означает вся эта безумная чертовщина.

Как выяснилось, конец пути был не в Сюрпрайзе. Я проскочил этот полустанок и каким-то образом знал: мне нужно в район Уикенберга — чуть больше часа езды от Финикса.

Если вам по душе сухая жара; если вы любите пейзажи с минимумом раздражающей тени от деревьев; если гравий-горошек кажется вам не менее приятным, чем трава; если высокие здания вас угнетают, а бежевый штукатурный фасад, наоборот, успокаивает — Уикенберг для вас. Приятный городок: широкие улицы, мало машин, дешёвая земля и приветливые люди.

Поблизости находятся всемирно известные трёх- и четырёхзвёздочные ковбойские ранчо для туристов, где вас научат падать с лошади, освоить полезное умение накидывать лассо на фальшивого телёнка, взять уроки линейных танцев, поиграть в гольф — или нарядиться ковбоем и каждый вечер упиваться до беспамятства.

Я тогда ещё этого не знал, но, как оказалось, я направлялся именно на одно из таких ранчо за городскими пределами Уикенберга. Предприятие — ранчо «Свитуотер Флаинг Эф» — оказалось местом пустынным и отчаянным. Позже я узнал, что двенадцать лет назад оно объявило банкротство, а владельцы переосмыслили его как секретную ферму марихуаны: сараи и конюшни были набиты буйно растущей коноплёй. В те времена все считали марихуану наркотиком, а не просто образом жизни. Когда Управление по борьбе с наркотиками устроило налёт, хозяева проявили несговорчивость. Появилось оружие, раздались выстрелы, пролилась кровь, и все на ранчо отправились в тюрьму надолго — кроме тех, кто уже был мёртв. Налоговая служба США, IRS, конфисковала имущество в счёт налогового залога.

Я — молодой парень, воспитанный монахинями и предпочитавший городскую жизнь суровым радостям пригородов, — никогда бы не включил такое далёкое место, как ранчо «Свитуотер Флаинг Эф», в список «надо обязательно увидеть», будь я хозяином самому себе.