Похоже, огромная дощатая створка за годы подгнила, высохла — или что там ещё с ней могло случиться, — потому что она разлетелась в пыль, в губчатые куски и в тысячи колючих щепок. Из-за того, что моя предательская нога вдавила тормоз со всей силы, Toyota, влетая в амбар, пошла юзом. Один парень там услышал меня, выхватил пистолет и успел выстрелить; пуля вышибла заднее окно с пассажирской стороны — буквально за миг до того, как заднее крыло так его зацепило, что он свалился с ног. Пока Toyota совершала полный разворот на месте — будто карусель, — в поле зрения появился другой парень: пистолет в двухруком хвате. Машину развернуло и она встала. Он всадил две пули в лобовое. Закалённое стекло рассыпалось. На этот раз я сам владел своей ногой, когда ударил по газу.

Как вы уже, должно быть, поняли, я не злой человек и не склонен к насилию, когда полностью контролирую своё тело. Но человек может выдержать лишь определённое количество издевательств за один день — прежде чем в какой-то момент не включит «Джона Уика» по отношению к мучителям. Я не успел набрать большую скорость на пятнадцати футах, отделявших меня от второго стрелка, но ударил достаточно сильно, чтобы оторвать его от пола, протащить через амбар и впечатать в стену, которую сухая гниль не успела выесть так же, как ворота.

Прижатый между машиной и стеной, разоружённый стрелок открыл рот, будто собирался возмутиться, — но вместо слов из него хлынул смертельный фонтан крови.

Я распахнул водительскую дверь, вывалился наружу и согнулся пополам — меня схватило желание блевать. Джон Уик мог бы уложить десятерых за две минуты — и даже не поморщиться от сожаления. Но он был профессиональным убийцей, а я — штатным автором журнала, в котором самое захватывающее — это восклицательный знак в названии.

Никогда раньше я никого не убивал. Хоть я и действовал в самообороне, меня пробирало до костей — словно во мне загасили какую-то необходимую искру.

Однако я не вырвал — отчасти потому, что я вспомнил первого парня, которого зацепил, когда машину понесло боком, — того, кто выбил заднее окно с пассажирской стороны. Он упал, но это ещё не означало, что он перестал быть угрозой. Дрожа, с пульсирующим от ударов сердца зрением, ошарашенный и напуганный случившимся, я пошёл искать его и нашёл лежащим лицом вниз: голова повернута набок, он был в крови, но, возможно, ещё жив. Пистолет валялся рядом. На всякий случай я забрал его — вдруг он придёт в себя и решит, что ему надо свести счёты. Потом я опустился на колени и нащупал пульс. Пульса не было. Присмотревшись, я увидел: шея сломана.

Мне с трудом удалось подняться — и на ногах меня шатало. Я стоял над трупом, пытаясь осмыслить ту тягу, что притащила меня сюда. Этот странный магнетизм — сила, которой владею я? Или это я — кукла на нитке?

Только теперь до меня дошло, что оба эти мужчины были в чёрных костюмах, белых рубашках и чёрных галстуках. Казалось, их одевал тот же портной, что и мужчин, прижавших меня в закусочной Бинов.

Я уже собирался пошарить у парня по карманам в поисках удостоверения, когда где-то звякнуло и загремело. Я взял пистолет двумя руками — так, как делали эти хорошо одетые громилы, — и осмотрел амбар.

Поздний восточный свет робко проникал туда, где раньше были ворота, а более смелые столбы прямых солнечных лучей слепили сквозь дыры в крыше, но большая часть амбара тонула в тенях. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы найти источник звона. Она сидела на полу амбара, спиной к металлической лестнице, ведущей на сеновал; обе руки были подняты над головой и притянуты к перекладине пластиковыми стяжками. Лестница была дряхлой, и когда она во сне бормотала и шевелилась, болтающаяся перекладина с шумом ёрзала в боковых стойках.

В сумраке я не мог разглядеть женщину отчётливо. Учитывая взрывной въезд Toyota и последовавшую стрельбу, я решил, что она не просто прилегла вздремнуть перед ужином, а, должно быть, была накачана.

Я подбежал к Toyota, открыл багажник, отбросил пистолет, открыл чемодан и достал маленькие ножницы из бритвенного набора. Когда я вернулся, её голова безвольно свисала — подбородок упирался в грудь, — и снова и снова она бормотала:

— Надо успеть, надо идти, надо быть там, — словно опаздывала на ту же встречу, что и Белый Кролик.

Я перерезал одну стяжку, и её левая рука упала ей на колени. Когда я перерезал вторую, она резко вскинула голову, широко распахнула глаза. Правой рукой она схватила меня за лицо, вонзая ногти мне в левую щёку.

— Что ты сделал? Что ты с ним сделал?

Её ладонь так крепко зажимала мне подбородок и рот, что я смог выдавить лишь глухое, невнятное:

— С кем… что сделал?

Даже я сам едва понимал, что сказал.

Её глаза блестели в тенях, и она потребовала ещё яростнее:

— Скажи, что ты с ним сделал, ты долбаный нацистский зомби!