Согласно газетной заметке тех дней, Хаким устроил меня поудобнее в нише для ног со стороны пассажира в своём служебном грузовичке энергокомпании и повёз в офис окружного шерифа, а Бейли и Цезарь ехали следом на своих машинах. Почему они посчитали необходимым, чтобы все трое лично сдали меня закону, газета не объясняла. Об этих мужчинах я больше ничего не знал до тех пор, пока много лет спустя, спасаясь бегством, не навестил одного из них в надежде выудить хоть какую-то мелочь — намёк на то, кто я и что я такое.

К одеялу, в которое меня завернули, английской булавкой был приколот маленький конверт. Ни Хаким, ни Бейли, ни Цезарь не решились его открыть — очевидно, потому что насмотрелись «CSI: Место преступления» и боялись смазать отпечатки похитителя. Либо они решили, что меня украл какой-нибудь мерзавец, который струсил и оставил меня на милость судьбы в это жаркое утро, либо им показалось, что кто-то похитил моих родителей и требует с меня выкуп. Когда шериф разорвал конверт, внутри оказалась всего лишь карточка, на которой было напечатано «Куинн Киксильвер» и моя дата рождения.

В те дни в Аризоне ни у кого не было фамилии Киксильвер. Однако все немедленно решили, что это и есть моё имя. С тех пор я так и хожу с этой ношей. Разумеется, quicksilver — другое название жидкого металла, ртути, который назвали в честь римского бога Меркурия, — mercury. Он был вестником других богов и ценился за невероятную скорость; парень разгонялся как безумный. А «Куинн», хоть и считается вариантом «Квентин», ещё и восходит к латинскому quintus, что означает «пятый» или в некоторых контекстах «в пять раз». Так что, возможно, это было не имя, а шифрованное послание: «ускорься в пять раз» — совет, который вы не найдёте ни в одной книге по уходу за новорождёнными, так же как не найдёте там указания «мариновать в оливковом масле с листьями базилика».

И вот я стал подопечным округа — самым маленьким, кого когда-либо подбрасывали этому ведомству. Ни одна приёмная семья не захотела брать трёхдневного младенца, у которого из имущества была только грязная пелёнка и который, по словам шерифа Гарви Монктона, имел «странные голубые глаза и пугающе прямой взгляд для такого крошечного кокер-спаниеля». Поэтому меня отправили за пределы округа — в «Матер Мизерикордие», приют в Финиксе, которым управляли католические монахини.

К шести годам стало ясно, что я непристроен. Среди детей, которых усыновляют, младенцы — самый желанный возраст, и их обычно забирают в хорошие семьи быстрее, чем успеешь произнести кути-кути-ку. Это потому, что малыши, как правило, милее детей постарше (возможное исключение — знаменитый ребёнок Розмари), но ещё и потому, что времени, чтобы испортить их, у родных родителей пока не было; каждый улыбающийся младенец — личность, которая только-только собирается случиться, а значит, её ещё можно слепить так, чтобы она стала отражением усыновителей. Хоть я и был достаточно милым и вполне готовым, чтобы меня лепили как глину, желающих на Куинна Киксильвера не нашлось.

И дело было не в том, что добрые сёстры из «Матер Мизерикордие» плохо старались. Они столь же неутомимы и хитроумны, как любой монашеский орден на планете. Они разработали для меня маркетинговый план, подготовили шикарную презентацию в PowerPoint и продавали меня потенциальным родителям так же напористо, как Disney продаёт мультфильмы про принцесс или очаровательных зверушек, — без толку. Спустя годы я узнал, какие объяснения давали некоторые желающие усыновить, почему они меня пропускали, — но, пожалуй, их комментарии я расскажу позже.

Приют был ещё и школой, потому что дети с шести лет часто жили там до восемнадцати. Сёстры-учительницы умели передавать знания превосходно, и дети знали: сопротивляться образованию — себе дороже. Не дотягиваешь до своего потенциала — проведёшь уйму времени за мытьём посуды, чисткой картошки и стиркой; ни одно из этих заданий не доставалось тебе, если ты учился прилежно.

Ученики школы «Матер Мизерикордие» всегда выигрывали городские и штатные конкурсы по правописанию, дебатные матчи и научные ярмарки. В результате многих из нас регулярно избивали самые выдающиеся юные интеллектуалы штата.

Щедрые благотворители сестёр обеспечивали стипендии для колледжа или ремесленного училища тем, кто хотел учиться дальше. Я не хотел. Я мечтал стать писателем. Глубинная интуиция подсказывала, что неправильная университетская программа по творческому письму может выбить из меня всё оригинальное и превратить в литбота.

Сестра Агнес Мэри заведовала службой трудоустройства для тех, кто не отдавался высшему образованию. Когда мне исполнилось семнадцать с половиной, она использовала образцы моих текстов, чтобы выудить для меня работу у издателя Arizona! — журнала о чудесах штата и о его людях. Мне пока не доверяли писать о современниках: они обижались куда охотнее, чем мертвецы. Вместо этого мне поручали искать материал и писать об интересных фигурах и местах из славного прошлого штата — при условии, что я буду держаться подальше от борделей и бандитов.

В день моего восемнадцатилетия, всего через шесть месяцев успешной работы, я смог позволить себе крошечную студию и съехать из приюта. Спустя восемнадцать месяцев в журнале я совершил роковую ошибку — и с тех пор бегу от тёмных сил.