Марти был их знакомым давным-давно — успешным бизнесменом, который утверждал, будто переспал с самой сексуальной актрисой того десятилетия, со звездой, по которой сходили с ума миллионы. Подробности его истории можно было проверить хотя бы в том смысле, что он и эта актриса действительно находились в одном городе, на одном мероприятии, и сняли номера в одном и том же отеле. У него даже была фотография — он рядом с ней, — подписанная ею и с припиской: «Вот это ночь!» Однако она не дала ему ни телефона, ни адреса, и он не сохранил ни крупицы её ДНК, которая могла бы придать истории хоть толику правдоподобия. К тому же он был круглолицым и коренастым, вовсе не греческим богом, перед которым женщины не могут устоять. Хотя прежде все считали Марти человеком принципов — надёжным и заслуживающим доверия во всём, — его настойчивые уверения в правдивости этой невероятной связи на одну ночь уничтожили его репутацию безвозвратно, и с тех пор никто уже по-настоящему не верил ничему из того, что он говорил.

Поэтому, когда инопланетные машины бросаются вперёд — каждая на двух ногах, — когда оказывается, что у одной из них есть встроенное оружие, когда дважды вспыхивает дульное пламя и выстрелы с точностью, будто наведённой лазером, разрывают обе передние шины Ford F-150, Хуан вдавливает педаль газа. С визгом пикап рвётся вперёд на кромсающихся покрышках. Роботы падают на все четыре и бросаются в разные стороны. Один уходит. Другого задевает крепко — и он кувыркается прочь, осыпая траву снопами многоцветных искр, словно фейерверочная ракета на Четвёртое июля, которая не взлетела и тратит своё чудо впустую — в высокой, мокрой траве.

* * *

Без ладони, прикрывающей его, мощный светодиодный луч распахивает свой яркий конус на всю длину чердака. Когда второй залп прошивает пол, в воздух взлетают сверчки из прессованной древесины; ласточкины хвосты розовой стекловаты вспархивают — и потом плывут в тишине после удара.

Гог выведен из строя, но Магог меньше чем в миле — и уже идёт сюда, ведомый координатами дома Чандры, загруженными заранее.

Мозг Майкла обрабатывает данные медленнее, чем это сделал бы суперкомпьютер, но вывод — мокромозговой — ничем не отличается от того, к которому пришёл бы сухоцепной кремний. Первая очередь разворотила юго-западный угол, вторая изрешетила юго-восточный — и между этими двумя разнесёнными точками не было промежуточных залпов. Под чердаком второй этаж дома даёт комнаты по обе стороны коридора. После первой канонады Калафас вышел из одной комнаты и сразу вошёл в комнату напротив, через холл, прежде чем снова открыть огонь. Секунды утекают. Он движется, секунды утекают, а он не стреляет. Потому что он не прочёсывает чердак по четвертям. Он идёт от угла к углу. Калафас предполагает, что инстинкт и кое-какое знание конструкции заставят их искать большей безопасности в углу — предполагаемой безопасности. Сначала юго-запад, потом юго-восток. Теперь он идёт вдоль второго этажа — к северо-восточному углу. Они в северо-восточном углу.

Джон — настороженно присев. Нина всё ещё на ногах. Покоробленный, разболтанный — возможно, уже подъеденный плесенью — лист ДСП скрипит, когда она переносит вес с одной ноги на другую.

Майкл говорит:

— Он прямо под нами!

Произнося это, он хватает мальчика за куртку, сжимает в кулаке ткань и выдёргивает его из приседа — почти отрывает от пола, отталкивая прочь от угла.

Дерево бьётся о дерево, треск: подвела разболтанная настилка — Нина спотыкается и невольно вскрикивает.

Разворачиваясь к ней, видя, как она падает, крепко удерживая Tac Light, а лист ДСП теперь перекошен и налёг на соседний, Майкл — нигде больше, только здесь: не с Магогом, пересекающим участок ранчевой изгороди, и не в оцепенелых догадках о том, что принесут ближайшие секунды, — только здесь, где прошлое не важно и нет ожидания будущего. Нет иного времени, кроме текущего мгновения; подвесной мост под твоими ногами — хрупкая конструкция, словно сплетённая из канатов и деревянных планок, и каждая планка — это миг: ты начал переход при рождении, а время смерти — это точка на пути, когда какая-то планка не выдерживает твоего веса и падает в ущелье, а ты — вместе с ней. И время смерти — всегда. Сейчас время для Майкла Мейса не останавливается, и он не выходит за пределы времени. Вместо этого он перестаёт думать, отдаёт себя действию под водительством кого-то другого — он не может сказать, кого именно, — но это не просто инстинкт. Потом он не способен вспомнить, что сделал: как он выдернул Нину с пола и подхватил на руки, словно она невесома; как он отступил от угла на двадцать футов — будто в одно мгновение. Калафас так уверен в своей интуитивной наводке, что треск винтовочных выстрелов раздаётся четыре раза, потом ещё три, потом снова три. Пол содрогается, в воздух летит мусор — и сверху, и снизу, осыпаясь из простреленного потолка; Майкл стоит перед мальчиком, у которого глаза распахнуты от шока — и не шире, чем у него самого.