Когда накладывающиеся эхо залпа стихает, растворяясь в выжидающей и страшной тишине, он ставит Нину на ноги. Он смотрит на четвёртый угол — пока ещё не подвергшийся обстрелу, — потом на пол под ними и понимает: одно место не безопаснее другого. Он понимает также: не нанотехнологии в его клетках — не Теневой Майкл — дали ему невероятную силу и рефлексы, позволившие сделать то, что он только что сделал. Побуждением к действию, источником его силы и ловкости было нечто настолько простое и человеческое, насколько это вообще возможно, — любовь. Он прожил жизнь, не связывая себя ни с одной женщиной, боясь, что последствиями будут ложь, предательство, мучение и утрата — того, чего он слишком много узнал в детстве. Но вот он здесь. Он здесь благодаря Шелби Шрусберри — потому что их пожизненная дружба заставила его заботиться о незнакомке, к которой Шелби питал глубокое, но не высказанное вслух чувство, и эта забота стала любовью, которую Шелби не успел пережить. В этом есть и печаль, и вина — незаслуженная, но ощущаемая; но есть и новая надежда. Он здесь, и Нина это знает, и он знает: то, что он чувствует к ней, похоже на то, что она чувствует к нему. Теперь им остаётся одно — выжить.

* * *

Прежде чем открыть огонь, Калафас слышит женский вскрик — прямо над ним, в северо-восточном углу чердака: вскрик скорее от неожиданности, чем от боли, а потом — звук, будто что-то уронили или кто-то упал. Кто бы она ни была, этот возглас приводит его в восторг, словно это благовещение его перерождения тёмным ангелом Смерти, подтверждение его священной сущности. Он выпускает в потолок четыре пули, на миг замирает, чтобы насладиться криками — которых не следует, — и стреляет ещё шесть раз. Даже если три пули нашли три мозга, они не могли умереть все в одно и то же мгновение. Десять выстрелов не вызвали ни вопля, ни крика боли, ни единого стона ужаса. Единственные звуки — быстрые шаги: они реагируют на новое понимание его стратегии, избегают углов, надеются, что у него не хватит патронов гонять их туда-сюда по этому высокому пространству, пока удача не отвернётся от них.

Ему не терпится превзойти. Возможно, его ярость и ослабла, когда он осознал свою истинную бессмертную природу, но теперь она снова вспухает жарко, вновь разгорается. Если у этой игры есть одно правило, то оно такое: при любых обстоятельствах насилие — единственный выигрышный ход. Насильники берут своё. Будущее принадлежит насильникам. Они сметают тех, кто не выбирает убивать. Они сметают всё, что им не по нраву, — всякое искусство и музыку, письмо и философию, всё мышление, которое их оскорбляет. Они сметают все традиции, институты и, в конце концов, всю цивилизацию в том виде, в каком она когда-то существовала. Он знает эту игру. Он — хозяин этой игры, и его бесит, что в такой поздний час, когда остался один-единственный ход, чтобы очистить доску, ему мешают.

Он извлекает опустевший магазин. Вщёлкивает новый. У него есть ещё двадцать патронов — в третьем магазине.

Выйдя в коридор, он оглядывает потолок — он более тёмным зелёным, чем стены. Склоняет голову то влево, то вправо, пытаясь по характерным звукам вычислить, где находится троица. Он входит в следующую комнату справа, желая, чтобы их тепло выдало их — просочилось сквозь чердачный настил и проявилось на этом потолке зелёными светящимися следами; желание нелепое, возможно, связанное с «Бензедрином». Он выпускает три пули без результата и возвращается в коридор, по-прежнему сосредоточенный на том, что над ним.

Его озадачивает звук, будто лезвие режет о лезвие, и серия тихих щелчков. Он не может понять, что Мейс и его спутники делают там, наверху, — и тут осознаёт: источник шума не на чердаке. Когда он смотрит на юг, с лестницы выходит в коридор внушающее ужас видение — сущность настолько странная, что пробуждает в нём самое близкое к страху чувство из всех, что он испытывал с тех пор, как ему было семь лет и он изгнал из себя эту мешающую эмоцию. Никогда прежде одни лишь бенни не мучили его галлюцинациями. Поначалу, в странном свете, который его очки выжимают из темноты, незваный гость кажется паукообразным — число его ног трудно разобрать. Потом он встаёт вертикально на две задние конечности, и оказывается, что ног у него всего четыре, а тело как будто каким-то образом перекомпоновывается — с тихим жужжанием и ещё более тихим чунк-чунк-чунк. И когда Калафас начинает понимать, что это не галлюцинация и не чудовищное насекомое, что это машина, и когда в нём поднимается тревога, незваный гость направляет широкий луч света…

… СВЕТ такой яркости, что прибор ночного видения захлёстывает. Калафас не видит ничего. Он срывает с головы гарнитуру и швыряет её прочь, начинает вскидывать винтовку — но оказывается медленнее, чем нужно. Рёв стрельбы — и вся она не его — заливает коридор, и Калафасу кажется, что его поднимает, что его уносит назад и вверх, в то вознесение, которого он ожидал. Мир, который был зелёным, потом белым, становится весь красным, а потом чёрным. То, что кажется вознесением, — не оно.

* * *

Когда они спускаются по лестнице, Джон дивится роботу, а Нина — Майклу.

Он говорит:

— Я всё объясню в машине. Поспешим.