Телефон Хуана закреплён в держателе WeatherTech, который вставляется в подстаканник. Экран загорается, показывая знакомую фотографию его очень любимого — и недавно умершего — золотистого ретривера Джаспера. Телефон не звонит и не вибрирует, но из него раздаётся мужской голос:

— Хуан Гайнса, остановитесь. Заглушите двигатель. Вы случайно заехали на полевые испытания Министерства обороны.

— Чёрт, — говорит Уолтер.

— Оставайтесь на месте. Мы подъедем и возьмём у вас показания.

— Нас арестуют? — спрашивает Хуан.

Когда экран гаснет, он говорит Уолтеру:

— Анджелина меня убьёт, если меня арестуют.

— Они нас не арестуют, — уверяет его Уолтер.

— А почему бы им не арестовать? — спрашивает Хуан, заглушив двигатель.

— Как он сказал, это вышло случайно.

В свете фар роботы ещё миг стоят, наблюдая за ними. Потом машины опускаются на все четыре, крадутся по гребню холма — и исчезают в ночи.

* * *

Чувство правильных архитектурных пропорций — такое, каким Калафас давно обладает, — имеет огромную ценность.

Например, размеры внутреннего пространства гроба нужно подгонять разными материалами и приёмами так, чтобы тихий и уважаемый гость выглядел наиболее выигрышно. Невысокий, худощавый человек не должен казаться эльфийски миниатюрным и комичным только потому, что лежит в окружении пустоты со всех сторон. Формованные одеяла могут заполнить эти пустоты, а скрыть их помогут отрезы сатина с мягким блеском — намёком на красоту и умиротворённость следующей жизни, куда ушёл покойник. Точно так же толстый человек не должен выглядеть так, будто его запихнули в слишком тесный ящик — словно колбасу в оболочку.

В похоронном доме с залами идеальных пропорций комната для прощания — прямоугольная, так что гроб стоит на возвышении у более короткой стены, той, что дальше от двери. По обе стороны катафалка достаточно места, чтобы многоярусно разместить цветочные композиции. Подход к покойнику должен оставлять просторную открытую зону, где родные и друзья собираются, чтобы выразить скорбь и сочувствие; вдоль обеих длинных стен стоят складные стулья.

Если такая комната правильно пропорционирована, любопытный ребёнок — лет пяти-шести — может спуститься из жилых помещений наверху, в полной темноте войти, закрыть за собой дверь и с уверенностью подойти к тихому и уважаемому гостю: он ни с чем не столкнётся и будет точно знать, сколько шагов отделяет его от гроба, стоящего на помосте. В этом низком катафалке есть скрытая выдвижная ступенька — она нужна невысокому сотруднику, чтобы дотянуться через покойника и внести последние поправки в покрывало или другую постельную отделку; и мальчик, который знает об этой хитрости, даже в слепящей темноте способен подойти вплотную к тихому и уважаемому гостю, которому утром предстоит стать центром событий. Более того, он может подойти так близко, что сумеет прошептать в ближнее ухо покойника и поделиться секретами. Если в гробу лежит красивая женщина, мальчик может поцеловать два пальца и — даже в кромешной тьме — точно приложить их к её губам, а потом к своим, на случай, если она принцесса и её можно оживить. Он навещает только тех, кто умер молодым или в среднем возрасте. Он понял: очень старые мертвецы пугают — они кажутся такими… всезнающими.

Здесь, в доме Чандры, в амфетаминной эйфории, в упоительной ярости Калафас стоит под люком, ухмыляясь и переминаясь с ноги на ногу, — прокручивает в голове всё, что знает об архитектуре этого жилища: он подошёл к дому и обошёл его кругом, чтобы найти чёрный вход в гараж. Первый этаж заметно больше второго. По уклону крыши видно, что чердак тянется над всем верхним уровнем. Люк расположен не по центру, а ближе к восточному концу строения. Поскольку Мейс захочет оборонять единственный вход в это высокое убежище, он, скорее всего, останется как можно ближе к люку — насколько это вообще безопасно, — хотя может отправить женщину и мальчика в дальний конец чердака. Вместе они или порознь, но укроются в углах: инстинкт велит защищать спину, а Мейс достаточно умён, чтобы понимать — угловые стойки с примыкающим там каркасом и кладкой дают лучшую защиту от огня.

Двигаясь к двери в правой стороне коридора, он бормочет так тихо, что едва слышит собственный голос.

— Ты мёртв, а я — нет. Ты мёртв, а я — нет.

В раннем детстве он шептал эти слова на ухо тихим и уважаемым гостям в их гробах. Тогда эта насмешка его успокаивала; теперь она его возбуждает — мантра для всякого, кто, по мнению Калафаса, благоразумно верит лишь в самого себя.

Входя в комнату в юго-западном углу дома, где окна, залитые лунным светом, окрашивают пространство зеленью, он слышит голос, будто бы доносящийся сверху. Большинство слов заглушено, а остальные складываются в странное утверждение:

— …вы… подъедем… ваши показания.

* * *

Едва смягчённая лунным светом, тьма сгустилась вокруг притихшего пикапа.