Затем вставляет новую прокладку в стаканчик штока, следя, чтобы скошенная сторона была обращена к седлу крана. Она не знает терминов стаканчик штока и седло крана, да ей это и не нужно. Она видит, как всё должно работать.

Она закрепляет новую прокладку удерживающим винтом, затягивая его так, чтобы винт чуть-чуть сжал прокладку. Штоковый узел соскальзывает обратно в кран. Разводным ключом она затягивает контргайку. Ставит ручку на место. Лезет под раковину и открывает воду. Работает.

Убрав инструменты туда, где взяла, она снова садится за кухонный стол и возвращается к задаче — изображать неподвижную воду графитными карандашами. Теперь её больше не отвлекает капающий кран — потому что он не капает.

В тот вечер за ужином мать Кэти улыбается отцу и говорит:

— Ах да, кстати, спасибо, что наконец починил этот кран.

Когда он отвечает, что ещё не успел, Кэти признаётся, что это сделала она. Мать изумляется — как и положено.

Отец, однако, не удивлён.

— Она художник.

— Да, — говорит мать, — и не сантехник.

Это побуждает отца пуститься в философствование — что он любит, хотя, к счастью, делает это не так часто, чтобы стать ходячим позором.

— Ты же, конечно, знаешь, что музыка и математика тесно связаны. Более того, музыка — это форма математики, и у многих музыкантов есть природная склонность к тригонометрии и прочему.

Мать тянется и похлопывает Кэти по руке, показывая, что не хочет ни критиковать, ни унижать, когда говорит:

— По-моему, все эти мучительные уроки пианино доказали: наша девочка — не музыкант.

— А ей и не обязательно быть музыкантом, — отвечает отец, — учитывая, какой необыкновенный дар у неё как у художника. Я к тому, что для меня очевидно: любой великий художник — музыкант, живописец, скульптор, тонкий мастер прозы — на подсознательном уровне математик, плотник, каменщик и инженер. Великий художник интуитивно понимает, как устроен мир, как он работает и как в нём лучше всего садятся люди. Вот почему они способны творить красоту — потому что знают истину вещей. Художник — математик, знающий формулы души. «Красота — это истина, истина — красота».

Мать вздыхает:

— В следующий раз, когда накроется кондиционер, я позвоню Эндрю Уайету.

— Несомненно, велик. Но, боюсь, он умер.

Кэти говорит:

— А как называется эта штука, куда вставляешь прокладку?

— Стаканчик штока, — говорит отец.

— Ну так, может, если я буду знать названия всей этой дребедени, я начну лучше рисовать воду.

Проходят годы, и Кэти с удовольствием учится чинить то, что сломано. Но кое-что, однако, нельзя починить. И к тому времени, когда она станет настолько рукастой, что сможет обходиться сама, она задумается: не было ли одиночество на Лестнице Иакова её неизбежной судьбой с самого рождения.

Шторы

Утром Кэти запекла шесть куриных грудок. Пять она разложила по пластиковым пакетам, запаяла вакуумом своим FoodSaver и убрала в морозилку.

Теперь она нарезает шестую грудку кубиками, крошит спаржу и режет несколько сырых грибов. Замороженный сахарный горошек оттаивал на бумажном полотенце. Она складывает всё в миску, добавляет оливковое масло и приправы. Пакет риса с маслом и изюмом разогревается в кастрюле с кипящей водой.

За окнами, перечёркнутыми перекладинами, горит жжёно-оранжевый свет.

Она наливает себе вторую порцию вина, закупоривает бутылку, берёт бокал, выходит в коридор, открывает входную дверь и шагает наружу.

На востоке небо — густой сапфир, уходящий в чёрное. Пока она выходила к сумеркам, западное небо потемнело до кроваво-оранжевого.

Хотя здесь, у земли, с наступлением сумерек установилась неподвижность, кружевные облака размазал высокогорный ветер. Уже не филигрань — тёмная размазня, будто след какой-то неприятной органической массы.

В небе ни одного вертолёта. Если по озеру и ходят лодки, то без ходовых огней.

Рингрок — фейерверк, сияющее великолепие, царство лучей и маяков. Ни в одну из прежних ночей она не видела его и на десятую долю таким ярким. До сих пор ей и в голову не приходило, что дальний остров так щедро освещён электричеством.

Она стоит на пороге, озадаченная, с лёгким холодком тревоги. Будто там включили все лампы — чтобы заглянуть в каждый угол и под каждую кровать.

Раздумья ей ничего не дают. И хотя терять ей почти нечего, то, что осталось, — драгоценно. Она не станет рисковать этим, потакая любопытству. Сейчас в Америке такое время: те, кто устанавливает правила, считают вопросы не интересом, а любопытством. Любопытных называют лезущими не в своё дело; им не оказывают уважения и почти не проявляют к ним милости.

Она возвращается в дом и запирает толстую дубовую дверь.

Переходя из комнаты в комнату, она опускает плиссированные шторы на всех окнах. Делает она это не из-за зрелища на Рингроке. Каждый вечер на закате она по привычке изгоняет ночь шторами.